Книга Лилии для Эмилии, страница 56 – Екатерина Мордвинцева

— Я принесла её, — сказала я, показывая на «Весенние цветы». — Твою книгу.

— Она теперь твоя, — он улыбнулся. — Я купил её для тебя.

— Я прочитала про лилии, — я смотрела на него, чувствуя, как внутри зреет вопрос, который я откладывала слишком долго. — «Я помню о тебе». Это ты хотел сказать?

Он помолчал, потом кивнул.

— Я всегда помнил о тебе, Эмилия. Каждый день. Все семь лет.

Я хотела спросить что-то ещё, но слова застряли в горле. Слишком много всего накопилось — вопросов, сомнений, страхов. И главный из них, тот, который мучил меня с того самого утра, когда я открыла дверь и увидела лилии.

— Почему 8 марта? — спросила я. — Почему лилии?

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом взял меня за руку — осторожно, будто боялся, что я отдерну — и сказал:

— Пойдём. Я хочу показать тебе кое-что.

Он провёл меня через кухню, через служебный коридор, и мы вышли на террасу. Вечерний город простирался внизу, сверкая огнями, а над головой, сквозь стеклянный потолок, виднелось звёздное небо. Но он повёл меня не к столику, а к небольшой нише, которую я раньше не замечала, — уютному уголку с диваном и низким столиком, на котором стояла ваза с белыми лилиями.

— Садись, — сказал он, и я села, чувствуя, как мягкий диван обволакивает меня.

Он сел напротив, на край столика, так что наши колени почти касались. Взял мои руки в свои, и я не отдернула.

— Ты спросила про 8 марта, — начал он. — Я скажу тебе. Но это долгая история. Ты готова слушать?

— Готова.

Он глубоко вздохнул, словно собирался с силами, и начал.

— Ты помнишь, как мы закончили школу? Выпускной. Ты стояла у окна в белом фартуке, с букетом, и смотрела на улицу. Я подошёл и сказал: «Ну что, Соболева, отмучилась?». А потом ушёл.

Я кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я тогда хотел сказать другое. Я хотел сказать, что ты самая красивая. Что мне жаль. Что я был дураком. Но я не умел. Я никогда не умел говорить правильные слова. И я ушёл, зная, что больше не увижу тебя. Что ты уйдёшь из моей жизни, и я никогда не смогу всё исправить.

Он замолчал, глядя куда-то в сторону. Я ждала.

— После школы я уехал. Уехал, потому что не мог оставаться в городе, где всё напоминало о тебе. В Питере я поступил на повара. Работал, учился, стажировался во Франции. Я стал другим человеком. Но я никогда не забывал о тебе. Иногда, когда я готовил, я представлял, что готовлю для тебя. Когда я видел что-то красивое — цветы, закат, здание, — я думал: а понравилось бы это тебе? Я следил за тобой в соцсетях, читал твои интервью, смотрел проекты. Я знал, что ты стала дизайнером, что ты талантлива, что ты одна. И каждый раз, когда я видел твоё фото, я думал: может быть, сейчас? Может быть, я уже достаточно изменился, чтобы написать?

— Почему не написал? — спросила я.

— Боялся, — признался он. — Боялся, что ты не ответишь. Боялся, что ты скажешь: «Отстань, Гаршин, ты мне всю жизнь испортил». Боялся, что я всё ещё тот мальчишка, который делал тебе больно. И я ждал. Ждал, пока стану тем, кто имеет право на твой ответ.

— И что изменилось 8 марта?

Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела ту самую смесь надежды и страха, которая делала его уязвимым.

— В этом году 8 марта я пришёл в ресторан рано утром, чтобы подготовиться к вечернему банкету. И вдруг понял: я больше не могу. Я больше не могу просто наблюдать за твоей жизнью со стороны. Не могу каждую весну думать: а что, если? Не могу просыпаться и знать, что ты где-то там, а я здесь, и между нами — семь лет молчания. Я понял, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда. Что буду ждать до бесконечности, пока стану «достаточно хорошим», а жизнь пройдёт мимо.