Книга Лилии для Эмилии, страница 23 – Екатерина Мордвинцева

Он кивнул, взял со стола бокал с водой, сделал глоток. Я заметила, что руки у него дрожат — чуть-чуть, но заметно. Он волнуется. Так же сильно, как я.

— Я не знаю, с чего начать, — сказал он. — Наверное, с самого начала. Со школы.

Я внутренне сжалась. Школа — это то место, где он был моим мучителем. Если он начнёт оправдываться, что «это были просто шутки», я встану и уйду, не дослушав до конца.

— Я был дураком, — сказал он, и я не ожидала такой прямоты. — Полным идиотом, который не знал, как иначе привлечь твоё внимание.

Я замерла.

— Что?

— Ты слышала. Я дёргал тебя за косички, прятал твои рисунки, обзывался — всё потому, что не знал, как подойти и сказать, что ты мне нравишься. Что ты нравишься мне с пятого класса, когда ты пришла в школу с двумя косичками и в очках, и я подумал: «Вот она».

Я смотрела на него, не веря своим ушам. Это был какой-то абсурд. Алексей Гаршин, который задирал меня семь лет, говорит, что я ему нравилась?

— Ты врёшь, — вырвалось у меня.

— Нет, — он покачал головой. — Не вру. Я понимаю, что это звучит как оправдание. Но это правда. Я был подростком, который не умел выражать чувства. У меня в семье не было принято говорить о любви, о нежности. Всё, что я умел — это провоцировать, чтобы ты на меня смотрела. Даже если с ненавистью. Лишь бы смотрела.

Я вспомнила все те моменты: как он вырывал у меня дневник и читал оценки на весь класс, как рисовал на доске карикатуры, как однажды бросил мой портфель в лужу. И теперь он говорит, что всё это было… из-за симпатии?

— Это жестоко, — сказала я тихо. — То, что ты делал. Это было жестоко.

— Я знаю, — он опустил глаза. — И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я прошу только выслушать. Потому что я хочу, чтобы ты знала: та история, которая была в школе — это не вся история. Я изменился. Или, может быть, стал тем, кем всегда должен был быть. Но мне нужно было семь лет, чтобы это понять.

Я молчала. Пять минут ещё не прошли, но я уже не хотела уходить. Я хотела слышать. Хотела понять.

— Почему лилии? — спросила я. — Почему восьмого марта? Почему так… анонимно?

Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

— Лилии — твои любимые цветы. Ты говорила об этом в девятом классе на уроке биологии, когда проходили символику цветов. Ты сказала, что лилии — это возрождение и чистота. Я запомнил.

Я не помнила этот урок. Но он запомнил. Семь лет назад.

— Восьмое марта, — продолжил он, — это день, когда я понял, что больше не могу просто наблюдать. Я следил за тобой в социальных сетях, знал, где ты работаешь, знал, что ты одна. И я решил, что если не сделаю этот шаг сейчас, то не сделаю никогда.

— Следил за мной? — я почувствовала холодок.

— Не в том смысле, — быстро сказал он. — Я не преследовал тебя. Просто… подписался на твой аккаунт, видел твои проекты, читал статьи, где тебя упоминали. Я знал, что ты стала дизайнером. И гордился тобой. Хотя и не имел на это права.

Я не знала, что сказать. Это было слишком много. Слишком неожиданно. Слишком… искренне, чтобы быть ложью.

— Анонимность, — он усмехнулся, — это была трусость. Я боялся, что если ты узнаешь, что это я, ты даже не откроешь дверь. Думал, что если сначала увидишь цветы, платье, приглашение — может быть, любопытство пересилит. И ты придёшь. И тогда я смогу всё объяснить.