Книга Мимозы для Розы, страница 63 – Екатерина Мордвинцева

Я замолчал. В баре было тихо. Я слышал свое дыхание, его дыхание, тиканье часов на стене.

— Уезжай, — сказал я. — Уезжай и не возвращайся. Не трогай ее. Не трогай мать. Не трогай меня. Мы не семья. Мы никогда не были семьей. Потому что семья — это не кровь. Семья — это те, кто любит. Кто защищает. Кто не предает. Ты никогда не был моей семьей. И она тебе не семья. Она тебе не жена. Она тебе никто. Уезжай.

Он смотрел на меня долго. Я видел, как в его глазах что-то меняется — гнев, унижение, что-то еще, что я не мог определить. Потом он усмехнулся — той усмешкой, которую я ненавидел с детства.

— Ладно, — сказал он. — Забирай. Она мне не нужна. Никогда не была нужна. Просто обидно было, что ты забрал. Но если тебе так надо — бери. Мне не жалко.

Он взял куртку, достал бумажник, бросил на стол деньги. На меня он не смотрел.

— Передай маме, что я уехал. И что я не вернусь, пока она не перестанет выбирать тебя.

Он вышел. Дверь хлопнула, и в баре стало тихо. Я стоял посреди разбитого стакана, опрокинутого стула, крови на полу, и чувствовал, как дрожат мои руки.

Я сделал это. Я ударил брата. Я сказал ему все, что копилось годами. Я разорвал ту связь, которая держала нас тридцать лет. И я не чувствовал ничего, кроме пустоты. И страха.

Потому что я ударил его. Потому что я не сдержался. Потому что в этом я был похож на него.

Я не помню, как вышел из бара. Не помню, как дошел до набережной. Помню только, как сел на скамейку, ту самую, где мы сидели с Розой, и уставился на море. Оно было черным, тяжелым, бесконечным. Волны набегали на берег и отступали, и в этом движении было что-то успокаивающее.

Я смотрел на воду и думал о том, что сделал. Я ударил брата. Я, который всегда был тихим, спокойным, сдержанным. Я, который считал, что насилие — это последнее, что может решить проблему. Я ударил его. Потому что не смог сдержаться. Потому что он сказал «объедки». Потому что он посмел назвать ее так. Потому что в нем было все то, что я ненавидел, и я хотел уничтожить это.

И я уничтожил. Но уничтожил ли я что-то в себе?

Я посмотрел на свою руку. Костяшки были сбиты, на пальцах — кровь. Не только его. Моя тоже. Я ударил так сильно, что разбил себе руку.

Я сидел на скамейке, смотрел на разбитые костяшки и думал о том, что Роза увидит это. Она спросит, что случилось. Я скажу правду. И она поймет, что я — не тот спокойный, безопасный человек, за которого она меня принимала. Что во мне есть агрессия. Что я могу ударить. Что я, может быть, не так далек от Игоря, как ей хотелось бы верить.

Я достал телефон. Она прислала сообщение: «Ты где?».

Я ответил: «На набережной. Можешь прийти?».

Через десять минут она была здесь. Шла быстро, тревожно оглядываясь. Увидела меня, села рядом, взяла мою руку.

— Твоя рука, — сказала она. — Ты ударил его?

— Да.

Она молчала. Я не смотрел на нее. Я смотрел на море.

— Он сказал, что ты подбираешь его объекдки, — сказал я. — Я не сдержался.

— Ты не должен был.

— Я знаю.

— Не должен был из-за себя, — сказала она. — Не из-за него. Он не стоит того, чтобы ты становился таким.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня, и в ее глазах не было страха. Не было осуждения. Было что-то другое. Понимание?

— Ты не боишься меня? — спросил я. — После того, что я сделал?