Книга Мимозы для Розы, страница 62 – Екатерина Мордвинцева

— Ты не имеешь права говорить о ней, — сказал я. — Ты потерял это право, когда изменил ей. Когда полгода спал с другой. Когда даже не попытался ее вернуть.

Он поморщился.

— Я был дураком. Я признал. Но она моя жена. Бывшая, но моя. А ты кто? Ты — младший брат, который всю жизнь завидовал. Который решил подобрать то, что я бросил.

— Не смей так говорить о ней, — сказал я. Голос был ровным, но я чувствовал, как внутри закипает кровь.

— О чем? О правде? — Он наклонился вперед, и в его глазах я увидел то, что видел всегда, когда мы спорили. Превосходство. — Ты думаешь, я не знаю? Ты всегда хотел то, что принадлежало мне. Игрушки, когда мы были детьми. Внимание родителей. Мои вещи. А теперь — мою жену. Ты просто подбираешь объедки, Леха. Мои объедки.

Я не помню, как встал. Не помню, как сжал кулак. Помню только, как моя рука с силой ударила его в лицо, и он отлетел вместе со стулом, опрокинув стакан, который разбился о пол с звоном, похожим на колокольчик.

В баре стало тихо. Кто-то охнул, кто-то встал, кто-то позвал администратора. Я не видел никого. Я видел только его — моего брата, который лежал на полу, зажимая разбитую губу, и смотрел на меня с удивлением и злостью.

— Ты охренел? — прошипел он, поднимаясь. — Ты ударил меня?

— Я хотел сделать это тридцать лет, — сказал я. Голос дрожал, но я не мог остановиться. — За каждую игрушку, которую ты отобрал. За каждое слово, которым ты унижал. За каждую слезу матери, когда ты разбивал ей сердце. За Розу. За то, что ты сломал ее. За то, что пришел сюда и посмел назвать ее объедками.

Он выпрямился, вытер кровь с губы.

— Ты сошел с ума, — сказал он. — Из-за бабы.

— Из-за женщины, — поправил я. — Которая достойна большего, чем ты. Которая заслуживает любви, а не того, чтобы быть вещью на полке. Которую ты не умел ценить. Которую ты не умел видеть. Которую ты растоптал, а теперь пришел и требуешь вернуть, потому что она кому-то понадобилась.

— Она моя!

— Она не твоя! — Я почти кричал, и я видел, как люди вокруг отодвигаются, но мне было все равно. — Она не твоя. Она никогда не была твоей. Она была с тобой, потому что верила тебе. А ты предал ее. Ты предал ее, как предавал всех. Мать, отца, меня. Ты думаешь только о себе. Ты всегда думал только о себе.

— А ты? — Он усмехнулся, хотя губа распухла и кровоточила. — Ты думаешь о ней? Или о том, чтобы наконец стать лучше меня?

— Я думаю о ней, — сказал я. — Я думал о ней семь лет. Каждый день. Каждую ночь. Я смотрел, как она увядает рядом с тобой, и не мог ничего сделать, потому что она была твоей женой. Я искал ее год, когда ты даже не поинтересовался, где она. Я переехал в ее город, чтобы быть рядом. Я готов ждать, сколько понадобится. Потому что я люблю ее. Не как ты — как вещь, которую можно взять и выбросить. А как… как свет. Как воздух. Как то, без чего не могу жить.

Он смотрел на меня, и впервые в его глазах я увидел не насмешку, не превосходство. Что-то другое. Растерянность. Он не понимал. Он не понимал, что можно любить так.

— Ты ненормальный, — сказал он.

— Возможно, — сказал я. — Но я не тот, кто приходит к женщине, которую предал, и требует, чтобы она вернулась. Я не тот, кто называет ее объедками. Я не тот, кто считает, что любовь — это право собственности. Я не тот, кто разрушает семью, а потом приходит и требует, чтобы его простили.