Книга Мимозы для Розы, страница 33 – Екатерина Мордвинцева

Она посмотрит на меня и увидит его.

Я развернулся и пошел прочь.

Прошел до конца квартала, свернул за угол, прислонился к стене. Дышал тяжело, как после бега. Сердце колотилось где-то в горле.

Ты трус, сказал я себе. Ты всегда был трусом. Ты смотрел на нее три года и не сказал ни слова. Ты нашел ее год назад и не вошел. Ты стоишь здесь, в ста метрах от нее, и не можешь переступить порог. Ты не заслуживаешь ее.

Я знал, что это правда. Но правда не помогает, когда внутри все кричит: «Иди. Сейчас или никогда. Иди».

Я пошел обратно. Быстрее, чем в первый раз, чтобы не успеть передумать. Я открыл дверь мастерской и вошел.

Звон колокольчика над дверью прозвучал оглушительно.

Я вошел и остановился. Свет в мастерской был мягким, приглушенным, падал на цветы, на стеллажи с горшками, на прилавок из темного дерева. Пахло зеленью, влажной землей, срезкой — тем самым запахом, который я всегда чувствовал на ее одежде. И в этом запахе, в этом свете, в этой тишине она была повсюду. Я чувствовал ее присутствие, еще не видя.

А потом я увидел.

Она выходила из подсобки, держа в руках охапку сухоцветов — лаванду, гипсофилу, что-то еще, чего я не знал. Она подняла голову, посмотрела на меня, и охапка выпала из ее рук.

Сухоцветы рассыпались по полу с сухим шелестом, но ни она, ни я не обратили на это внимания. Мы смотрели друг на друга. Впервые за полтора года.

Она изменилась. Я заметил это сразу. Не внешне — внешне она была все той же Розой: русые волосы, собранные в пучок, серые глаза, тонкие губы. Но что-то в ней было другим. Она стала тверже. Жестче. В ней не было той мягкой уязвимости, которая заставляла меня сжимать кулаки под столом на семейных ужинах. Она стала крепче. Как дерево, которое пережило бурю и теперь стоит, расправив ветви.

Я хотел сказать: «Ты очень изменилась». Я хотел сказать: «Ты стала еще красивее». Я хотел сказать: «Я искал тебя год». Я хотел сказать: «Я люблю тебя с первого дня».

Я сказал:

— Здравствуйте.

Мой голос был хриплым, чужим. Я не узнавал его.

Она молчала. Смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видел в них страх. Не просто удивление — страх. Настоящий, животный страх. Она смотрела на меня, а видела, наверное, его. Игоря. Моего брата. Человека, который сломал ее.

— Роза, — сказал я, и мой голос дрогнул. — Не бойтесь. Я не… я не Игорь.

Она моргнула. Один раз, два. Как будто просыпалась от кошмара.

— Я знаю, — сказала она наконец. Голос был тихим, ровным, но я слышал, как она сдерживает дрожь. — Я знаю, кто вы.

Я ждал. Она скажет «уходите». Она скажет «оставьте меня в покое». Она скажет «я вызову полицию». И я уйду. Я уйду и больше никогда не вернусь, если она попросит.

— Вы… — Она запнулась, посмотрела на пол, на рассыпанные сухоцветы, потом снова на меня. — Вы за цветами?

Я не понял сначала. А потом понял. Она не прогоняла меня. Она давала мне шанс. Шанс притвориться, что это обычный визит. Шанс не говорить о том, о чем мы оба не готовы говорить. Шанс остаться.

— Да, — сказал я. — За цветами.

Мой голос все еще дрожал, но уже не так сильно. Я сделал шаг вперед, наклонился и начал собирать рассыпанные сухоцветы. Она смотрела на меня, не двигаясь.

— Не надо, — сказала она. — Я сама.

— Я помогу.

Я собрал лаванду, гипсофилу, поднял упавшую ветку эвкалипта. Мои пальцы дрожали, и я боялся, что сломаю что-нибудь. Я протянул охапку ей. Она взяла, и наши пальцы почти коснулись.