Книга Ромашки для Наташки, страница 34 – Екатерина Мордвинцева

Я смотрела на его фамилию, написанную моим аккуратным почерком, и чувствовала, как к горлу подступает ком. Тридцать четыре года. Инфаркт. Состояние удовлетворительное. Динамика положительная. Рекомендовано: наблюдение кардиолога по месту жительства, прием лекарств, умеренная физическая нагрузка, избегать стрессов.

Избегать стрессов. Я усмехнулась. Если бы я знала, как избегать стрессов, я бы, наверное, не сидела сейчас здесь, глядя на его карту и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Я закрыла карту, положила в стопку выписных документов. Всё. Осталось только провести последний обход, подписать бумаги, и он уйдет. Навсегда. Или не навсегда? Я не знала. Я ничего не знала.

В семь часов я начала обход. Первая палата, вторая, третья. Я заходила, разговаривала, слушала, проверяла. Мои руки делали привычное дело, голос звучал ровно и уверенно. Но мысли были далеко. В пятой палате.

Когда я подошла к двери, мои пальцы дрожали. Я сжала ручку, сделала глубокий вдох и открыла дверь.

Он сидел на кровати, полностью одетый. Не в больничную пижаму, а в свои вещи — джинсы, темно-синий свитер, который облегал его широкие плечи. Я не видела его в обычной одежде с тех пор, как он поступил. В больничной пижаме он казался другим — уязвимым, пациентом. А сейчас, в джинсах и свитере, он был просто мужчиной. Мужчиной, который смотрел на меня своими серыми глазами и ждал.

— Доброе утро, Михаил Владимирович, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно. Слишком ровно.

— Доброе утро, Наталья Сергеевна, — ответил он.

На тумбочке стояла сумка — небольшая, спортивная, та, с которой он поступил. Вещи были собраны. Всё. Он готов.

Я подошла к кровати, взяла карту. Проверила показатели, хотя знала их наизусть.

— Давление, пульс — всё в норме, — сказала я. — Анализы хорошие. Я подписала выписной эпикриз. Вам нужно будет наблюдаться у кардиолога по месту жительства. Лекарства я выписала, рецепты в карте. Первые две недели — щадящий режим, никаких нагрузок. Потом постепенно расширять. Если будут боли в груди, одышка, перебои — сразу вызывать скорую.

Я говорила быстро, перечисляя рекомендации, как по списку. Это было легко — говорить о лекарствах, режиме, наблюдении. Трудно было смотреть на него.

— Вы всё запомнили? — спросила я, закончив.

— Запомнил, — сказал он. — Но я хочу, чтобы вы знали: я буду соблюдать все рекомендации. Не потому, что боюсь повторного инфаркта.

— А почему? — спросила я, хотя знала, что не должна спрашивать.

— Потому что я хочу жить, — сказал он. — По-настоящему. Не так, как раньше — на адреналине и кофеине, а так, чтобы чувствовать каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Я смотрела на него и молчала. Что я могла сказать? «Это хорошо»? «Я рада»? «Берегите себя»? Все эти слова были правильными, профессиональными, безопасными. Но они застревали в горле, потому что за ними стояло то, что я не могла сказать. То, что я не имела права говорить.

— Наталья Сергеевна, — сказал он, и в его голосе было что-то, что заставило меня выпрямиться. — Я хочу вас поблагодарить.

— Не за что, — ответила я автоматически. — Это моя работа.

— Нет, — он покачал головой. — Это не работа. Это вы. Вы вернули меня к жизни. Буквально. В ту ночь, когда меня привезли, я лежал на каталке, смотрел в потолок и думал, что это конец. А потом вы появились. Вы сказали: «Дышите». И я дышал. Ради вас. Потому что ваш голос был единственным, что удерживало меня здесь.