Книга Ромашки для Наташки, страница 22 – Екатерина Мордвинцева

— Вы рисуете, — сказала она, кивнув на блокнот на тумбочке. — Мне сказали медсестры.

— Да. Это помогает.

— Что вы рисуете?

— Вид из окна. — Я не сказал про портрет. Не сейчас.

— Покажете?

Я взял блокнот, перелистнул несколько страниц, показывая ей наброски. Крыша, деревья, небо. Она смотрела внимательно, и я заметил, как ее глаза слегка расширились — то ли от удивления, то ли от узнавания.

— Вы хорошо рисуете, — сказала она.

— Я архитектор, — ответил я. — Это моя работа.

— Архитектор? — она подняла бровь. — И что вы строите?

— В основном жилые комплексы. Сейчас работаю над парком в спальном районе. Если, конечно, меня не уволят после того, как я пропал на две недели.

— Не уволят, — сказала она спокойно. — Здоровье важнее работы.

— Вы так говорите, — усмехнулся я. — А сами, я уверен, работаете по шестнадцать часов.

Она промолчала, и я понял, что попал в точку.

— Вот видите, — сказал я. — Врачи и архитекторы — мы из одного теста. Мы строим. Вы — здоровье, я — дома. И оба забываем, что сами тоже нуждаемся в ремонте.

Она посмотрела на меня с интересом, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Философ, — сказала она. — Это хорошо. Философы легче переносят болезни.

— Не легче, — возразил я. — Просто у них есть слова, чтобы описать боль.

— И какие же слова вы подобрали для своей боли?

Я задумался. Никто не спрашивал меня об этом. Никто не хотел знать, что я чувствую, когда лежу ночью без сна и слушаю, как стучит мое сердце — ровно, но с каким-то новым, пугающим оттенком, как будто оно напоминает мне: я могу остановиться. В любой момент.

— Одиночество, — сказал я наконец. — Я бы сказал, что моя боль — это одиночество.

Она не отвела взгляд. Не сказала дежурное «все будет хорошо». Просто смотрела на меня, и в ее молчании было принятие. Она не пыталась меня переубедить, не пыталась утешить. Она просто была рядом. И этого было достаточно.

— Вы разведены? — спросила она.

— Да. Год назад.

— Детей нет?

— Нет. Не успели. Или не захотели. Я до сих пор не понял.

Она кивнула, и в этом кивке не было жалости — только понимание.

— Вы справитесь, — сказала она. — Сердце — это мышца. Ее можно тренировать. А одиночество — это состояние. Его можно менять.

— Вы верите в это? — спросил я.

— Я врач, — ответила она. — Я обязана верить в то, что все можно вылечить. Иначе зачем мне эта работа?

Она встала, поправила халат.

— Отдыхайте, Михаил Владимирович. Завтра начнем расширять режим. Будете ходить по коридору.

— Под вашим присмотром? — спросил я.

— Под присмотром медсестры, — поправила она. — У меня есть и другие пациенты.

Она вышла, а я остался сидеть, глядя на закрытую дверь. Впервые за долгое время я чувствовал не пустоту, а что-то похожее на надежду. Маленькую, хрупкую, как росток, пробивающийся сквозь асфальт. Но надежду.

Я достал из-под подушки рисунок, посмотрел на него. Ее лицо смотрело на меня с бумаги — спокойное, серьезное, красивое. Я провел пальцем по контуру щеки, по линии губ, по светлым прядям волос.

«Вы справитесь», — сказала она. Может быть, и справлюсь. С ней — справлюсь.

Дни шли. Я учился ходить заново — сначала по палате, потом по коридору. Я учился есть по расписанию, принимать лекарства, измерять давление. Я учился жить в режиме, который был мне чужд. Я всегда жил на скорости, на адреналине, на «еще пять минут и я закончу». А теперь мне говорили: «Остановись. Дыши. Не торопись».