Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 94 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

Фархат вылетел следом, Мурад за ним, с радостным лаем. Щенок сразу же бросился исследовать поляну — носился по кругу, обнюхивал каждую кочку, каждый кустик, его хвост мелькал, как пропеллер. Фархат побежал за ним, смеясь.

— Только осторожнее! К краю близко не подходите! — выкрикнул я им вслед, пока открывал дверь для Алии.

Ожидал, что она и на этот раз не проявит желания выбраться наружу, но жена вышла, ступила на траву. И тут же остановилась. Посмотрела на свои ноги. Я тоже посмотрел. Туфли были на месте, но стоило ей повернуть ступню, как я понял, что одна — без каблука. Он каким-то немыслимым образом отвалился, и теперь туфля сидела криво, съезжая на бок.

— Как это? — озадачился я.

— Отвалился, — пожала плечами Алия. — Пока вы ходили за шаурмой. Качество, видимо, не очень.

Я посмотрел на неё. Она посмотрела на меня. В её глазах плясали прежние упрямые искорки, так что несложно догадаться, как именно отвалился каблук. Она специально его сломала. Пока нас не было. Чтобы продолжать войну.

Вопрос только... как?

Как-как... глубокая царапина на переднем бампере помогла разрешить и эту задачку...

Вдох-выдох, Нияз Караев! Ты же знал на что подписываешься.

Или не совсем?..

— Алия, — начал я.

— Что? — перебила она. — Хочешь сказать, что это я сделала? Туфли твои оказались некачественными, вот и всё, — скинула обувь с ног.

Та шлёпнулась на траву. А моя красавица-по-совместительству-вредина пошла дальше босиком. Красное платье полыхало на солнце, волосы развевались на ветру, ванильный запах плыл за ней шлейфом.

Я... ещё раз вдохнул. Ещё раз выдохнул.

Поглубже.

Подобрал туфли, убрал обратно в коробку. Потом достал продукты и пледы, расстелил их на поляне, придавил края камнями, чтобы не сдуло ветром.

Алия уже сидела на траве, в стороне от пледа, обхватив колени руками, и смотрела на долину. Ветер играл её волосами, платье облегало фигуру, в эту минуту она как никогда была прекрасна и недосягаема. Я перестелил плед поудобнее, выложил еду.

— Поможешь? — спросил я, вернув к ней внимание.

Она молча взяла первое, что попалось под руку, что было ещё не распаковано. Начала выкладывать на плед. Лепёшки — в центр, сыр — рядом, помидоры — аккуратной горкой, зелень — пучками. Делала это максимально сосредоточенно, не глядя на меня. Будто это занятие было самым важным в мире. Все движения выглядели быстрыми, ловкими, но я заметил, как тонкие хрупкие пальчики время от времени чуть подрагивали.

— Фархат, иди есть! — позвала Алия.

Сын подбежал, схватил лепёшку с сыром и снова умчался. Мурад за ним, довольный, счастливый, весь в репьях и сосновых иголках. Алия вздохнула, покачала головой, но ничего не сказала. Мы ели молча. Она — свою лепёшку, я — свою. Фархат носился вдалеке с Мурадом, их смех и лай разносились по поляне, перекликаясь с шумом сосен.

— Алия, — начал я.

— Не надо, — перебила она, не поднимая головы.

— Я должен тебе что-то сказать.

— Ничего ты не должен. Всё уже сказано шесть лет назад, — непреклонно отчитала она меня.

Но я бы скорее удивился, если бы нет. Вот и продолжил:

— Я был не прав.

Она резко подняла голову. В глазах — боль, которую она пыталась спрятать за льдом в своём поведении. Вот только лёд таял. Я видел это.

— Не прав? — переспросила она, её голос дрогнул, всего на миг, но я услышал. — Ты выгнал меня. Твоя мать отрезала мне волосы. Твоя сестра плевалась оскорблениями. Ты смотрел на всё это и молчал. А потом на шесть лет забыл обо мне. Не искал. И теперь ты говоришь, что был не прав?