Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 141 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

— Врёшь!

Кулак вошёл в его лицо с глухим, отвратительным хрустом. Кровь брызнула на ковёр, на мои руки, на его испуганное лицо. Он закричал — высоко, тонко, жалко, как слабая никчёмная баба. Я почти слышал, как хрустят его кости под моими пальцами, пока он пытается увернуться, закрыться.

— Да она сама пришла! — заорал он сквозь всхлипы. — Сама хотела!

— Не лги, мразь! — схватил его, приподнял над полом. — Кто тебя подослал? Говори!

Его голова дёрнулась, как у тряпичной куклы.

— Никто! Клянусь! — захлёбываясь кровью, кашляя, давясь, выкрикнул он. — Мы переписывались с ней, а потом договорились о встрече. Она сюда сама пришла! У нас всё обоюдно!

Обоюдно?!

Как же…

— С кем ты договаривался?

— С Алией! Она сказала, что её так зовут! Она и фотки свои присылала! Могу показать!

— Заткнись!

Я ударил ещё раз. Потом ещё. Потом снова. Его лицо превращалось в кровавое месиво, нос был сломан, губа разорвана, но я не останавливался. Ярость затопила всё — разум, тело, душу. Каждый удар был за неё. За её слёзы. За страх. За то, что он посмел. За то, что его руки касались её.

— Нияз! — пробился сквозь пелену, резкий, визгливый голос матери, а сама женщина вцепилась мне в плечо. — Прекрати! Ты его убьёшь!

Да, именно это я и собирался сделать.

Но ещё миг, и я замер. Рука застыла в замахе. Дыхание вырывалось хрипом, грудь ходила ходуном. Лёгкие горели, в висках стучало. Я смотрел на ублюдка перед собой, на то как он едва дышал, закрывая голову руками, весь в крови, в соплях, в слезах. А потом увидел не только его.

Мать была права. Ещё один удар, и всё. Он не встанет.

А мне сейчас вовсе не время отправляться по тупости в тюрьму…

Меня трясло. Всё тело дрожало крупной дрожью, как в лихорадке. Пальцы сводило судорогой. Я медленно разжал их, и он сполз на пол, забился в угол, скуля и вытирая разбитое лицо дрожащими руками.

Я выпрямился и повернулся к Алие.

Она сидела там же — на диване, поджав колени к груди, обхватив себя руками. Пальцы дрожали, вцепившись в плечи так, что побелели костяшки. Платье всё ещё висело на локтях, она не пыталась его поправить. Просто сидела, как есть. Маленькая, потерянная, раздавленная.

Её лицо выглядело очень бледным, почти белым. Неестественно белым, будто вся кровь ушла куда-то внутрь, спряталась, чтобы не видеть это. Только на щеках горели красные пятна — следы от пощёчин? Или от слёз? Или от того, что её с силой прижимали лицом к дивану?

Глаза — огромные и тёмные — смотрели в пустоту, и в них не было ничего, кроме выжженного ожидания.

Мать моего сына не оправдывалась. Не кричала, что не виновата. Не просила поверить. Просто ждала. Чего? Приговора? Нового удара? Моего презрения?

У меня разрывалось сердце.

Я видел по её взгляду, по тому, как она сжалась, как вздрагивала от каждого моего движения: не у одного меня, у неё тоже тотальное дежавю. Она не верила, что я встану на её сторону. Она привыкла, что её предают. Что я предаю. Сколько раз ей приходилось доказывать свою невиновность? Сколько раз её швыряли в грязь те, кто должен был защищать?

Я шагнул к ней. Она вздрогнула всем телом, как от удара током, но не отодвинулась, видимо у неё уже не осталось сил. Только плечи напряглись ещё сильнее, будто она готовилась к новому удару.

Я опустился перед ней на корточки и положил ладони ей на колени.