Книга Шпильками по самомнению, страница 46 – Екатерина Мордвинцева

Она медленно пошла к двери, которую он указал. Открыла. Комната была огромной, абсолютно пустой, с таким же панорамным окном. Только здесь на полу лежал один-единственный предмет: толстый, дорогой альбом для эскизов и коробка с профессиональными карандашами. Как намёк. Как вызов. «Проектируй свою тюрьму. Украшай свою клетку».

Она закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла на холодный бетонный пол, обхватив колени руками.

Она проиграла. Не просто проиграла битву — она проиграла войну, даже не успев понять, что она началась. Теперь ей предстояло жить на территории врага, по его законам, с клеймом его жены на своём паспорте и на своей жизни.

И самое страшное было то, что в его чудовищной логике была своя правда. Она сделала выбор той ночью. Теперь ей предстояло жить с его последствиями. В золотой клетке с видом на весь мир, который больше не принадлежал ей.

Сон не приходил. Алиса лежала на жёстком матрасе, который доставили в её пустую комнату среди ночи вместе с базовым комплектом белья. Она лежала и смотрела на потолок, где мягкая подсветка по периметру создавала иллюзию парящего в воздухе прямоугольника. Иллюзия была под стать всему остальному — красивой, но фальшивой.

Её мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Штамп в паспорте. Его слова об «интеграции». Охрана. Клиника в Швейцарии. Каждая мысль врезалась в сознание, оставляя новый синяк. Но под слоем страха и отчаяния тлел уголёк ярости. Чистой, незамутнённой ярости. Он думал, что купил её, как вещь? Что его правила — это закон? Она покажет ему.

С первыми лучами солнца, которые безжалостно залили комнату, она встала. Тело ныло, но адреналин гнал вперёд. Она надела вчерашнее платье, теперь безнадёжно помятое, и вышла из своей комнаты. Пентхаус в утреннем свете казался ещё более стерильным и нереальным. Матвея нигде не было видно.

Она двинулась к входной двери — незаметной панели в стене, которую она запомнила вчера. Панель не имела ручки, только панель считывания отпечатка и кодовая панель. Она ткнула пальцем в считыватель — конечно, ничего. Попробовала нажать на панель — она не поддавалась. Ловушка была высокотехнологичной и бесчеловечной.

Она обошла всё пространство, отыскивая другие выходы, служебные двери. Ничего. Только лифт, который также требовал отпечаток или код. Она оказалась в идеальном заточении.

Ярость, холодная и острая, заструилась по венам. Она не стала кричать или стучать. Она вернулась на кухонный остров, нашла тяжёлую хрустальную вазу (единственный предмет, отдалённо напоминающий что-то живое, но и она была пуста) и с размаху швырнула её в панорамное окно.

Удар был оглушительным. Но стекло даже не дрогнуло. Не появилось ни трещинки. Ваза разлетелась на тысячу мелких, сверкающих осколков, которые рассыпались по бетонному полу с мелодичным, насмешливым звоном. Бронестекло. Конечно.

В этот момент из его комнаты вышел он. Он был в спортивных штанах и футболке, с полотенцем на шее, волосы влажные от душа. Он выглядел… обычным. Почти человечным. Это злило её ещё больше.

Он посмотрел на осколки вазы, потом на неё, и в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то вроде удивлённого одобрения.

— Брутально, — отметил он, подходя. — Но неэффективно. Стекла трёхслойные, пуленепробиваемые. Ты скорее сердце прихватишь от напряжения, чем повредишь их.