Книга Мы, твои жены и дети, страница 99 – Вера Колочкова

И так целый день удачно выруливали, говорили о чем угодно, только не о главном, то есть не о больном.

Но сколько это больное ни объезжай, все равно догонит. Потому что висит в воздухе, затаилось, ждет своего момента. И они понимают, что этот момент неизбежен.

После салона, после долгой прогулки зашли в кафе, уселись в уютном уголке под абажуром. Официантка приняла заказ, и Маша спросила задумчиво:

— Так. А что пить будем? Грузинское вино есть?

— Конечно, есть, Мария Сергеевна! Для особенных гостей всегда есть! – услужливо кивнула официантка.

— Тогда давай саперави.

От вкусной еды, от вина, от теплого света абажура Машенька и Маруся разомлели, принялись благодарить Машу запоздало:

— Я даже себя в зеркале не узнала, когда над моими волосами поколдовали, – тихо проговорила Машенька, улыбаясь. – И впрямь волшебство какое-то получилось, иначе не скажешь! Будто на десять лет помолодела.

— Ой, а обо мне и говорить нечего! – улыбнулась Маруся. – Я вообще впервые в жизни в салоне была. И никогда волосы не стригла. И Ване нравилось.

Сказала – и осеклась, пролепетала виновато:

— Ой, это грузинское вино такое пьяное, оказывается!

— Да. Ваня тоже любил грузинское вино, – задумчиво улыбнулась Машенька, поворачивая в пальцах бокал за тонкую ножку.

— Насколько я помню, он больше водку любил? – пожала плечами Маша.

Они замолчали, и Машенька решительно допила свое вино, глянула хмельными глазами на Машу, спросила тихо:

— Можно я спрошу, а? Мария Сергеевна, можно?

— Да какая я тебе Мария Сергеевна теперь-то уж. Теперь я для тебя просто Маша. Спрашивай, не стесняйся.

— А ты не рассердишься?

— Да нет же!

— Тогда скажи, ты сама Ивана отпустила? Ведь он бы не ушел, если б ты сама его не отпустила, правда?

— А тебе это зачем знать, скажи? Ты какой ответ хочешь услышать? Что все наоборот было, да? Что я его не отпускала, а он все равно ушел из-за большой любви к тебе? Ну скажи честно, тебе ведь это хотелось бы услышать, правда?

— Нет. Я знаю, что ты его прогнала. Он мне сам рассказывал. Любила, но прогнала. Это из-за ребенка, да?

— Не только из-за ребенка. Да, я его очень любила. И сейчас люблю. И потому я не хотела, чтобы он разрывался между нами, чтобы несчастным и загнанным себя чувствовал. Жизнь на разрыве – это не жизнь.

— Но ты бы могла запретить ему.

— Что я могла запретить? Быть отцом? Это как?

— А я не смогла отпустить Ваню к Марусе, хотя знала, что у него там тоже ребенок. Не смогла. Заставила его на разрыве жить. Хотя он не знал, что я про Марусю знаю. А может, и знал. Может, потому и умер так рано, сердце не выдержало.

— Не надо, перестань, что ты! – тихо попросила Маруся. – Не вини себя! Я и без того преступницей себя чувствую!

— Почему? – удивленно спросила Маша. – Ведь получается, ты его из семьи не уводила? Не требовала, чтобы он от жены к тебе ушел?

— Да, не уводила. Но мне все равно стыдно было. Ваня был чужой муж, не имела я права, хоть и любила его безумно. Я ничего никогда от него не требовала, правда! И если бы даже он сам решил, чтобы мы вместе жили, я не согласилась бы!

— Уж так бы и не согласилась? – чуть насмешливо спросила Маша.

— Нет. Не знаю. Я как-то привыкла к тому, что есть. Мне достаточно было. Я думала, и Грише достаточно. Ваня же любовью его не обделял! Но теперь выясняется, что все это не так. Оказывается, он страдал. Очень хотел, чтобы отец был всегда рядом. И какая же я мать после всего этого, а?