Книга Наша навсегда, страница 141 – Мария Зайцева

Как и в прошлый раз, опирается локтями на колени, подается к Весу, смотрит ему в глаза спокойно. И говорит тихо, но так отчетливо, что каждое слово падает, словно камень в воду:

— Ты надеешься на то бабло, что на офшорах, да? — судя по дрогнувшему лицу Веса, информация, что Большой знает о его счетах, шокирует.

Большой тоже это видит, усмехается и продолжает:

— Зря. Доступ к ним у нас. Жнецы знают свое дело. А еще у меня весь твой архив. Ты — очень предусмотрительный сучонок… Это хорошо. Мне пригодится то, что у тебя есть. После этого тебе лучше сдохнуть, парень. Мне даже не надо будет напрягаться, тебя твои же подельники пришьют. И ты, выделываясь тут, на это надеешься, да? На легкую смерть? Но знаешь… Все будет по-другому. Ты спрашивал, кто я такой… Моя фамилия тебе ничего не скажет. Но когда-то меня звали Виталя Большой. Слышал обо мне? Вижу, что слышал… Я — отец Василисы.

Блядь…

Если бы можно эту сцену записать и поставить на репит, я бы это сделал, клянусь!

И пересматривал постоянно, кайфуя до невозможности, от того, как меняется рожа Веса. От напряженной, к непонимающей… А затем полной ужаса. Этот ужас проступает на проклятой физиономии постепенно, кусками, словно пятна плесени проявляются. И это офигенно!

— Ты, сука, посмел тронуть мою дочь. Обидеть ее. Напугать. — Продолжает тихо и страшно Большой, не сводя с Веса жесткого взгляда, — и ты остаток жизни будешь помнить о своей ошибке. И каяться. Если ты думаешь, что легко отделаешься, сдохнув, то зря. Я тебя вылечу. Обязательно. А потом ты сядешь. И сидеть будешь у меня, в Карелии. Там есть отличные зоны, слышал о них? Я буду очень внимательно следить, чтоб ты был здоров, паскуда. Чтоб ты прожил как можно дольше. И чтоб каждый день, каждую секунду, ты помнил о том, что сделал. И сожалел об этом.

Я много чего видел в этой жизни, но даже меня этот тон и эти слова вводят в ступор.

Охрененно страшный мужик, этот Большой.

И что-то я сомневаюсь, что хочу знать подробности его дел. Что прошлых, что настоящих.

Меньше знаешь, крепче спишь, блядь.

Судя по слегка охреневшему взгляду Лиса, он со мной очень даже солидарен сейчас.

— Я пойду… — мой голос хрипит, — посмотрю, как там Вася…

— И я, — подрывается Лис.

Большой недовольно дергает ухом, словно большой пес, поворачивается к нам, хмурится.

— Она спит. Устала.

— Мы не будем будить, — непримиримо отвечаю я, встаю и иду к лестнице.

Лис привычно топает за мной.

И мне похер на недовольные взгляды Большого.

Я ему оставил сладкую месть, пусть наслаждается.

А я… У нас с Лисом другие планы.

И вся жизнь впереди.

Вася спит, вся свернувшись в комочек, настолько маленькая и беззащитная, что у меня невольно сердце начинает сбоить. Замираю на пороге, как дурак, пялюсь на нее, мирно лежащую на огромной кровати, и в душе что-то такое болючее просыпается, что даже опознать не могу. Название этому чувству дать не получается.

Леха, о спину которого я бьюсь, словно о каменную кладку тысячелетней крепости, судя по странному выражению на обычно невозмутимой роже, испытывает что-то похожее.

Тоже глаза блестят, а скулы каменеют.

Мы замираем, как два столба, безмолвные и не имеющие никакой возможности тронуться с места.

И смотрим на нее.

Жадно.

С болью.

Облегчением.