Книга Наша навсегда, страница 139 – Мария Зайцева

— Ну чего, Камешек, все шестеришь? — Вес, несмотря на свое положение, на удивление борзый.

И мне хочется эту борзоту ему в пасть запихнуть. Но терплю.

Смотрю на него, окровавленного, с руками, висящими плетьми, переломанного всего. Но, похоже, нихрена не сломленного. И даже немного уважаю эту тварь. Исключительно за несгибаемость его, за силу воли и силу злости.

Не каждый так сможет, вот реально.

Он ведь далеко не трус и не дурак, Анатолий Весов, Тошка гребаный. Это имя набило оскомину уже давно, еще пять лет назад, когда Вася его периодами упоминала. И до того, когда с ним ходила, а сам Вес пиздел направо и налево, что она — его девчонка и спит с ним.

Я ведь даже не знал, что так ненавидеть можно. И завидовать. Черной, самой черной завистью. Это я на тот момент думал, что завидую и ненавижу.

Всю полноту этих эмоций я ощутил уже потом. Когда моя маленькая девочка, та, на которую я смотрел, исключительно чуть прищурившись, потому что глаза слепило, уехала с ним в Москву. И вышла за него замуж.

До сих пор воспоминания о тех веселых деньках, проведенных в тюряге с осознанием четкости всей картины в деталях, жгут грудь. И дыхание прерывают.

Меня выковали эти годы, эти мысли, эти эмоции. Изменили качественно.

И потому сейчас я очень, мать его, терпеливый, несмотря на то, что вколотить в землю тварь, посмевшую попытаться лишить меня самого дорогого, что есть в этом мире, хочется до слепоты в глазах.

И Вес читает это все в моем взгляде. И понимает, что живым не останется. Ни за что, блядь. И никакая память о нежной детской дружбе ему не поможет.

Вася наверху, спит, утомленная произошедшим.

А мы тут, внизу.

Ну что, гнида, побеседуем?

Лис, как обычно, менее терпеливый, чем я, скалится и шагает к лежащему на полу Весу.

Его отец, мирно разливающий коньяк у барной стойки, предупредительно каркает:

— Аккуратно. Нам с ним еще поговорить надо.

Лис дергается, словно от удара плетью, бросает на отца злобный взгляд.

Но подчиняется.

Хватает Веса с пола и рывком сажает его, прислоняя к дивану. Вес вскрикивает, судя по всему, ему очень несладко каждое движение дается, и мне его боль — маслом по сердцу. Только сейчас начинаю понимать палачей и маньяков. Мне реально крови хочется. До фантомного ощущения металла во рту.

Отец Васи, фундаментальный мужик, совершенно спокойный и надежный, как столетний дуб, проходит к дивану, садится напротив Веса, складывает руки на коленях, и, чуть подавшись вперед, смотрит на пленника.

Тот, несмотря на напускную браваду, ежится под этим тяжеленным взглядом.

— Ты еще кто, блядь? — хрипит он, — я и тебе чего-то должен? Прощаю!

Бешеный Лис, как самый хладнокровный среди нас, спешит разрядить обстановку.

— Игнат, сядь пока. Камень, тоже не стой. Вот, выпейте, выдохните. Он уже никуда не денется.

Я сажусь рядом с Лисом на диван, чуть в стороне от Большого, передаю Игнату коньяк.

— Послушные шавки, — снова скалится Вес, — всегда такими были. Предсказуемые дураки. Что она в вас нашла? Длинные члены? Дешевка…

Лис дергается, но я торможу его, заставляя сесть обратно.

Вес внимательно отслеживает каждое наше движение. И продолжает глумиться:

— Вас поиметь, вообще нехуй делать! Хорошо я поимел вас, твари? И вас, и вашу подстилку. Рассказать, в каких позах? А как она мне в машине сегодня отсасывала, м-м-м…