Книга Цена прощения, страница 60 – Татьяна Катаева

Голос срывается.

Диана не отвечает. Просто смотрит на меня, сжимает моё плечо и шепчет:

— Может, просто скажи ей правду. Она ведь всегда ценила именно это.

Я отворачиваюсь к окну. За стеклом — серый рассвет.

Где-то там, за сотни километров, она. Одна. Среди гор. И я чувствую, как внутри меня рождается одно единственное решение — найти её. Но для начала я должен встать на ноги. Для начала я должен отпустить её, как она и просила. Потому что на старых осколках у нас не выйдет ничего. Я не хочу быть ей обузой. Не хочу жить быть с ней рядом и не понимать... Она меня простила или из-за жалости вернулась?!

— Диана, вызови ко мне юриста и главврача.

— Что ты задумал?

— Я подаю на развод и лечу в Мюнхен на операцию.

Самолёт гудел однотонно, будто перед бурей. Его трясло, меня внутри не меньше. Нервы давали сбой, я держался из последних сил.

Я сидел у иллюминатора, смотрел на облака и впервые за долгое время ощущал… страх. Страх был в каждой моей клетке.

Не за себя, а за то, что будет после.

Меня ждал Мюнхен. Клиника, о которой говорили как о последнем шансе. Врачи обещали чудеса, но между строк читалось совсем другое. Более страшное и разрушительное.

«Ты можешь никогда больше не встать на ноги! Сердце может не выдержать.»

Но я всё равно летел. Потому что должен попробовать. Потому что Ева должна увидеть меня стоящим. Не в кресле, не в постели, не сломанным. А живым. Настоящим. Тем, кого она когда-то любила.

Я хотел доказать себе, что не сломался. Хотел дать нам шанс. Себе шанс — всё исправить.

Когда мы приземлились, меня встретил доктор Шульц, высокий, седой мужчина с усталыми глазами.

Он говорил с отцом, а я не слушал. Я смотрел в окно, где сквозь дождь пробивалось солнце, и думал, что будь Ева рядом, она бы сказала, что это хороший знак.

Операция длилась семь часов. Семь часов ада, для моей семьи. Для меня обычный сон, из которого я просто вернулся живым. Я очнулся под глухие звуки аппаратов и запах антисептика. Сказать, что было больно — ничего не сказать. Боль выжигала изнутри, ломала на части. Но я цеплялся за воздух, за мысли, за Еву. Я знал, что чувствовать боль — это хорошо. Потому что значит, я живой.

Первые дни я не мог даже шевелиться. Главврач утверждал, что всё ок и идёт по плану.

А я злился. Психовал. Не мог быть в неведении. Мне казалось, что они от меня скрывают правду. Тянут время. Врут намеренно.

— По какому, мать его, плану?! Я не чувствую ног! — говорил я Диане. Только ей показывал свою слабую сторону. Она вынянчила меня. С такого дерьма доставала и прикрывала перед отцом, что знала мои все слабые и сильные стороны. Она мой родной брат, только в юбке.

Меня трясло от бессилия, злости, страха.

А потом... в одно утро, когда мне снился очередной кошмар, я резко проснулся и автоматом дёрнул ногой. Даже не сразу понял, что она пошевелилась. Потому что во сне я бегал, и в реальности... Рефлексы вернулись. Чувствительность. Способность шевелить пальцами.

Но самое сложное ждало впереди, когда началось восстановление. Слово красивое, будто обещает что-то светлое. На деле — ад.

Каждое утро превращалось в бой. Учился сидеть. Учился стоять. Учился заново ходить. Я стискивал челюсть, кусал щёку в кровь, но не позволял себе сдаваться.