Книга Как профукать праздник. Служебная записка на чувства, страница 30 – Екатерина Мордвинцева

Он замолчал, и никто не нашёлся, что ответить. Что можно сказать человеку, который ждёт звонка от сына, который летел делать предложение девушке, которая теперь, наверное, тоже сидит где-то здесь или ждёт новостей дома?

— Найдут, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я чувствовала. — Обязательно найдут.

Мужчина посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Дай Бог, — сказал он и отвернулся.

Мы сидели вчетвером на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, и ждали. Время тянулось медленно, будто кто-то замедлил его специально, чтобы мы могли прочувствовать каждую секунду этой бесконечной пытки.

Я смотрела на людей вокруг. Они были разными — молодыми и старыми, одетыми по-праздничному и в обычную одежду, с чемоданами и без. Но у всех были одинаковые глаза — красные, опухшие, с застывшим в них вопросом: «Почему?»

Почему они улетели? Почему мы остались? Почему самолёт пропал? Почему нет новостей? Почему, почему, почему?

Вопросов было больше, чем ответов. И единственный ответ, который мы могли дать себе сами, был: ждать.

В пятом часу вечера к нам подошёл представитель авиакомпании — молодой человек в строгом костюме, с бледным лицом и дрожащими руками. Он сообщил, что поисковая операция продолжается, что привлечены все силы, что надежда есть, но... Он не договорил, потому что кто-то из родственников закричал: «Какая надежда?! Где наши дети?!»

Началась суматоха. Люди вскакивали, кричали, плакали, требовали ответов, которых у молодого человека не было. Он стоял, бледный, и повторял одно и то же: «Мы делаем всё возможное. Мы вас просим сохранять спокойствие».

Я смотрела на него и видела, что он тоже боится. Что он тоже не знает, что говорить. Что он, возможно, так же, как мы, ждёт новостей, потому что на том самолёте летели его коллеги, его друзья, его знакомые.

Мы с Варей переглянулись. В её глазах я прочитала то же, что чувствовала сама: усталость. Не физическую — ту, глубокую, когда силы кончаются не у тела, а у души.

— Пойдём, — сказала я, взяв её за руку. — Пройдёмся.

Мы отошли к окну, где было немного тише. Варя оперлась о подоконник и закрыла глаза.

— Я не знаю, сколько ещё смогу здесь сидеть, — сказала она. — Мне кажется, что я схожу с ума.

— Мы все сходим с ума, — ответила я. — Но мы должны держаться. Ради них.

— А если... — Варя открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Если их не найдут? Если мы никогда не узнаем, что случилось?

Я молчала. Потому что у меня не было ответа на этот вопрос. Потому что я боялась даже думать о таком.

— Не знаю, — наконец сказала я. — Но я не хочу об этом думать. Пока есть надежда, я буду верить. Я не могу иначе.

Варя посмотрела на меня долгим взглядом, потом кивнула.

— Ты права, — сказала она. — Пока есть надежда, мы будем верить.

Мы вернулись к остальным. Кристина и Оля разговаривали с матерью Маши, которая держала в руках телефон и всё время смотрела на экран, будто ждала, что он вот-вот загорится. Отец Маши отошёл к стойке информации, где собралась группа мужчин, которые что-то обсуждали с сотрудниками аэропорта.

Я села на скамейку, достала телефон. Открыла общий чат. Мои сообщения висели там, непрочитанные, неотвеченные. Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, что пытается захватить меня целиком.