Книга Развод. Испеку себе любовь, страница 94 – Яна Марс

Одежда падала на пол, их тела сливались в порывистом, почти отчаянном танце. Он поднял её, прижал к прохладному стеклу панорамного окна, и она, не в силах сдержать стон, впилась ногтями в его плечи. Не было ни стыда, ни сомнений. Была только плоть, жар и всепоглощающая потребность быть как можно ближе.

— Ты так прекрасна, — хрипло проговорил он, срываясь с губ, когда они, сплетённые, рухнули на мягкий ковёр. — Я так долго хотел тебя.

— Я тоже, — призналась она, глядя ему в глаза, и в её взгляде не было ничего, кроме чистой, обнажённой правды. — Боялась, но очень хотела.

Эти слова сорвали с него последние оковы. В его глазах вспыхнула та самая искра, что предвещает не конец бури, а её новый, еще более яростный вихрь.

— Не надо больше бояться, — его голос прозвучал низко и с хрипотцой, пока он сметал с дивана бархатную подушку. — Ничего.

Его прикосновения были властными, требовательными, её ответ — таким же яростным. Когда тишину комнаты снова нарушило лишь их прерывистое дыхание, казалось, наступила передышка. Но едва Артём оторвался от её губ, его взгляд, тёмный и полный неутолённой жажды, снова выжег в ней всё до тла. Того единственного раза оказалось каплей в пустыне — он не смог сдержаться.

— Ещё, — хрипло прошептал он, и это было не просьбой, а признанием, против которого у неё не было защиты. — Мне мало.

И снова его руки и его губы нашли её, но теперь уже без первоначальной стремительности, с новой, животрепещущей осознанностью. Он изучал её тело, как карту, заново открывая каждую линию, каждый изгиб, и Аля снова тонула, отдаваясь нарастающей волне.

Позже, когда их тела наконец отделились друг от друга, он поднялся, налил ей стакан воды из кувшина на тумбочке и протянул.

— Жарко? — его голос был хриплым от страсти, но в глазах плескалась улыбка.

— Ты спалил меня дотла, — выдохнула она, принимая стакан. Вода показалась ужасно вкусной.

— Это я ещё только разжег, — парировал он, и Аля не сдержала смешка, лёгкого, счастливого, который давно не звучал в этих стенах.

Он поймал звук её смеха, как драгоценность, наклонился и поцеловал её — нежно, почти благоговейно. Но нежность была обманчива. Едва его губы коснулись её, как снова вспыхнула та же неистовая искра. Ладонь, лежавшая у неё на талии, сжалась, а другой рукой он погрузил пальцы в её волосы. Поцелуй углубился, стал жарче, требовательнее.

— Чёрт, — срываясь, прошептал он в ее губы, и это было не просьбой, а признанием. — Я не могу насытиться тобой. Снова.

И он снова накинулся на неё, уже без тени шутки, с первобытной, всепоглощающей потребностью. На этот раз еще медленнее, но глубже, пронзительнее. И когда волна нарастала, затмевая разум, он, глядя ей в глаза, прошептал хрипло:

— Я люблю тебя. Понимаешь? Люблю.

Слова повисли в воздухе, смешавшись с их дыханием. Аля замерла, чувствуя, как от этих слов по коже бегут мурашки, и сердце начинает биться в унисон с его признанием.

— Я тоже тебя люблю, — выдохнула она в ответ, обнимая его крепче, и эти слова, вырвавшиеся наружу, казалось, сняли последние оковы, сделали их единение абсолютным.

Они искали друг в друге не просто забвение, а это признание, что наконец-то обрело голос. Их страсть то затихала до шёпота и нежных прикосновений, то взрывалась новым вихрем, пока за панорамным окном ночная чернота не начала медленно разбавляться первыми признаками рассвета. Успокоились, измождённые и безмерно довольные, они лишь тогда, когда первые лучи утра прочертили золотые полосы на потолке, сплетённые в объятиях, найдя в тишине наступающего утра то, что так долго искали — не просто страсть, а любовь, ставшую наконец пристанищем.