Книга Развод. Тумбочка между кроватями, страница 2 – Лиссбет Котцова, Маргарита Фуаро

— У каждого будет своё место для мелочей.

— Так удобнее.

— Да и ничего страшного.

Ничего страшного.

Эля почти усмехнулась в темноте.

Если бы кто-то заранее сказал ей, что однажды её брак будет описываться именно этими словами — «так удобнее» и «ничего страшного», — она бы, наверное, не поверила. Потому что любовь, в которую она когда-то влетела, как в тёплую воду летом, не казалась ей чем-то, что можно убить удобством.

А оказалось — можно.

И вот теперь тумбочка стояла между ними как факт.

Как итог.

Как признание, которого никто так и не произнёс вслух.

Эля смотрела в потолок.

Долго.

Так долго, что глаза начали болеть от неподвижности, а мысли — путаться. Она знала, что Максим не спит. Чувствовала это почти телом. По дыханию, слишком ровному, слишком осознанному. По тому, как иногда едва заметно отзывался матрас, будто он менял положение, но делал это осторожно, как человек, который не хочет выдавать, что тоже не может уснуть. По самой тишине — не сонной, а настороженной, хрупкой, как стекло.

Скажи что-нибудь.

Что угодно.

Любое слово.

Любой звук.

Любую глупость.

Спроси, почему я не сплю.

Скажи, что завтра рано вставать.

Попроси воды.

Раздражённо выдохни.

Повернись.

Просто дай мне понять, что ты всё ещё здесь.

Но она сама молчала.

Потому что не знала, с чего начинать разговор, если внутри не одна фраза, а целый завал — из обид, подозрений, воспоминаний, маленьких унижений, недоговорённостей, из тоски по нему прежнему и ненависти к себе за то, что всё ещё хочется именно к нему.

— Макс… — всё-таки тихо вырвалось у неё.

Слово почти растворилось в темноте. Будто и не было его.

Пауза.

Длинная.

Неестественная.

Секунда.

Две.

Три.

— М? — ответил он.

Спокойно.

Ровно.

Без тревоги.

Без раздражения.

Без нежности.

Как будто между ними действительно нет ничего.

Как будто это обычная ночь.

Обычный вопрос.

Обычная жизнь.

Обычные муж и жена, которым нечего бояться.

Эля закрыла глаза.

И именно в этот момент поняла, что самое страшное — не холод.

И даже не расстояние.

Самое страшное — эта нормальность.

Это страшное, вязкое, взрослое, бытовое ощущение, что катастрофа уже случилась, но выглядит она не как взрыв, а как тихо установленная тумбочка и спокойное «м?» в темноте.

— Ничего… — шепнула она.

И тут же пожалела.

Потому что это «ничего» было ложью.

Внутри у неё было не «ничего».

Внутри у неё было всё сразу:

шум,

обида,

тревога,

усталость,

ревность,

страх,

воспоминания,

голод по теплу,

и один вопрос, который уже давно жил в ней, как заноза под кожей:

Когда мы перестали быть нами?

Максим больше ничего не сказал.

Она даже не повернулась, но почувствовала: он снова отвернулся.

И в этом движении не было злости.

Не было раздражения.

Не было даже равнодушия в его острой, демонстративной форме.

В нём была привычка.

Вот это и было невыносимо.

Если бы он раздражался — значит, его ещё что-то цепляет.

Если бы злился — значит, между ними ещё жива какая-то энергия.

Если бы спорил — значит, хотя бы слышит.

Но он просто… привык.

Привык лежать отдельно.

Привык не спрашивать.

Привык не замечать, что она не спит.

Привык к этой комнате, к этой дистанции, к этой тумбочке, к этой новой географии их брака, в которой у каждого свой берег, а между ними не река, не озеро и даже не бездна — всего лишь сорок сантиметров дерева, стекла, пластика и всего, что так и не было сказано.