Книга Развод. Когда ты потерял меня, страница 64 – Лилия Лис

— Нет, — я твердо высвободила руки. — Это решение не одного дня. Я люблю тебя как отца моего ребенка. Но моё сердце… оно уже не здесь, Дима. Оно давно у другого человека. И оставаться здесь, думая о нем, было бы самым страшным предательством по отношению к тебе.

Дима замер. В его глазах отразилась та самая бесповоротная, ледяная ясность. Он понял, о ком я говорю. Его руки бессильно опали на ковер.

Мы проплакали вместе еще очень долго, сидя на полу в этой тихой, чужой гостиной. Это были слезы прощания с нашей семилетний историей, с нашими мечтами и нашими ошибками. Когда Дима наконец поднялся, он выглядел постаревшим на десять лет, но в его взгляде появилось горькое, взрослое принятие.

— Я отвезу тебя к нему? — спросил он тихим, выжженным голосом.

Я покачала головой.

— Нет. Я вызову такси. Тебе нужно побыть с детьми. Они проснутся утром, и ты должен быть сильным. Ради них.

Я собрала сумку, которую приготовила еще днем. Поцеловала спящую Соню, поправила одеяло Кириллу. На пороге я в последний раз обернулась. Дима стоял в глубине коридора, его силуэт казался почти прозрачным на фоне теплого света лампы.

— Будь счастлива, Лена, — прошептал он в пустоту. — Ты заслужила это больше всех, кого я знаю.

Дорога в родной город Инессы Никитичны пролетела как в тумане. Такси мягко шуршало шинами по асфальту, а я смотрела на мелькающие за окном деревья, которые из ярко-зеленых превращались в размытые серые полосы. С каждым километром я физически ощущала, как невидимые цепи, годами привязывавшие меня к Диме, к чувству вины и ложному долгу, натягиваются до предела и с сухим, окончательным треском лопаются. Я уезжала не «от» проблем, я ехала «к» себе настоящей.

Дом свекрови встретил меня привычным, умиротворяющим запахом чистоты, сушеной лаванды и свежей выпечки — ароматом, который всегда ассоциировался у меня с безопасностью. Инесса Никитична открыла дверь, и её взгляд — мудрый, всё понимающий, видевший на своем веку немало горя — мгновенно считал всё по моему лицу. Она не стала задавать вопросов с порога, не стала требовать объяснений. Просто обняла меня, крепко, по-матерински, и молча помогла занести сумки в прихожую.

— Значит, всё-таки не смогла, — тихо, без тени упрека произнесла она, когда мы сели на кухне.

За окном начал накрапывать мелкий, очищающий дождь, смывая пыль с подоконников. Я опустила голову, глядя на свои руки — без обручального кольца они казались непривычно легкими.

— Не смогла, Инесса Никитична. Мы проделали огромный путь, Дима правда стал другим человеком… Но когда я закрываю глаза, я вижу не его нынешнего. Я вижу всё то, что он методично разрушал во мне годами. Простить — получилось. Забыть и жить с этим дальше — нет. Это было бы медленным, мучительным самоубийством для нас обоих. Я бы просто превратилась в тень.

Свекровь тяжело вздохнула, прикрыв глаза. В них блеснули слезы — горькие за сына, чье счастье только что окончательно рассыпалось, но бесконечно теплые по отношению ко мне. Она накрыла мою ладонь своими узловатыми, сухими и очень теплыми руками.

— Я знала, Леночка. Сердцем знала, что этот день придет. Мой сын натворил дел, за которые порой расплачиваются всю оставшуюся жизнь. И хотя мне, как матери, невыносимо видеть его разбитым, я принимаю твой выбор. Ты — человек, Лена, а не пластырь для его израненной совести. Ты не должна быть жертвой на алтаре его раскаяния.