Книга Развод. Когда ты потерял меня, страница 46 – Лилия Лис

Я припарковался во дворе её дома, даже не заглушив мотор — просто бросил машину и почти бегом направился к подъезду. В кармане куртки тяжело и неприятно звякнула связка ключей. Вика дала их мне еще две недели назад со словами: «Чтобы ты всегда чувствовал себя здесь как дома, любимый, без стука и звонков». Тогда это казалось трогательным жестом доверия. Сейчас ключи жгли мне бедро через ткань брюк, как раскаленное клеймо.

Я не стал вызывать лифт — мне нужно было физическое изнурение, чтобы унять дрожь в пальцах. Я взлетел на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступеньки. Перед массивной дверью я на секунду замер, прислонившись к стене и пытаясь выровнять дыхание. Сердце колотилось где-то в самом горле.

Я аккуратно, почти бесшумно вставил ключ в скважину. Механизм сработал мягко — я всегда следил за тем, чтобы замки в моих квартирах (даже тех, где жили родственники) были идеально смазаны. Приоткрыв тяжелую дверь на пару сантиметров, я уже собирался шагнуть внутрь и позвать Вику, но внезапно оцепенел.

Из глубины квартиры, со стороны кухни, доносились приглушенные голоса. Один принадлежал Вике — он был резкий, капризный, лишенный той патологической нежности, которую она всегда приберегала для меня. Второй голос я узнал мгновенно, и от него по моей спине пробежал ледяной холод, от которого заломило зубы.

Это была Антонина Павловна. Мать Лены. Женщина, которая последние недели ежедневно сокрушалась по телефону о «трагическом падении» своей дочери и буквально благословляла меня на «новое, чистое счастье» с Викой.

Я вошел. Тихо, стараясь не издавать ни звука, скользнул в прихожую и прикрыл за собой дверь, оставшись в густой тени вешалки с тяжелыми зимними пальто. Мои пальцы до боли в суставах впились в дверную ручку.

— … Ты понимаешь, что всё наше здание трещит по швам⁈ — голос Антонины Павловны прорезал тишину кухни, как ржавая пила, вгрызающаяся в дерево.

Я замер, вжавшись спиной в холодную стену. Тень скрыла меня полностью. Сердце в груди совершило болезненный, судорожный кувырок и затихло, словно тоже боялось выдать наше присутствие.

— Дима начал задавать слишком правильные вопросы, — продолжала она, и я отчетливо слышал, как она раздраженно стучит ногтями по кухонному столу. — Он сегодня даже на мой звонок не ответил, хотя раньше перезванивал через минуту, как дрессированный. Ты расслабилась, Вика! Ты слишком рано начала праздновать победу, когда мы еще даже не дошли до финиша!

Я стоял в тени прихожей, и мне казалось, что стены квартиры медленно сжимаются, пытаясь раздавить меня. Воздух здесь стал густым, липким, пропитанным запахом чужого торжества и дешевой интриги. Я не двигался, почти не дышал, превратившись в одно сплошное ухо. Каждое слово, долетавшее из кухни под аккомпанемент мерного звяканья чайных ложечек, было как удар скальпелем по живому — без наркоза, с ледяной, расчетливой жестокостью.

— … Ты понимаешь, что всё наше здание трещит по швам⁈ — голос Антонины Павловны, матери Лены, вибрировал от плохо скрываемой ярости. — Дима начал задавать вопросы. Он сегодня даже на звонок мой не ответил, хотя раньше всегда перезванивал через минуту, как дрессированный. Ты расслабилась, Вика! Ты слишком рано начала праздновать победу, когда мы еще даже не дошли до финиша!