Книга Развод. Когда ты потерял меня, страница 39 – Лилия Лис

«Дима, ты просто слепец», — подумала я, глядя на спящего на моих коленях Кирилла. Мой муж разрушил нашу жизнь ради женщины, которая меняет мужчин как перчатки и забывает о существовании собственного сына, едва на горизонте появляется новая дорогая иномарка.

Я поняла одно: жалеть здесь больше некого. Дима сделал свой выбор в пользу этой фальши, и теперь мне нужно думать только о том, как защитить Соню и себя. И, кажется, маленькому Кириллу в этой новой «счастливой жизни» матери тоже места не нашлось.

Я крепче прижала к себе мальчика.

— Всё будет хорошо, малыш, — прошептала я в темноту салона. — Тётя тебя не бросит.

Я достала телефон и набрала сообщение Вячеславу: «Слава, извини за поздний звонок. Мне нужна твоя помощь. Дима показал мне видео… и ситуация гораздо серьезнее, чем мы думали. Завтра нужно всё обсудить».

Ночь прошла в тяжелом, прерывисто-лихорадочном полузабытьи. Я так и не заставила себя лечь в кровать — само тело сопротивлялось идее комфорта, когда мир вокруг рушился. Я чувствовала, что должна быть на одном уровне с детьми, на самой линии фронта, охраняя их хрупкий, ничего не подозревающий сон.

Старый матрас, брошенный на пол рядом с колыбелью Сони, стал моим блокпостом. Кирилл спал на моей кровати, раскидав руки и зарывшись носом в подушку; в неверном свете ночника его личико казалось болезненно бледным, почти прозрачным. Каждые полчаса я вздрагивала от любого шороха за стеной, от скрипа половиц или завывания ветра в вентиляции, мгновенно проверяя, на месте ли они. В голове набатом, с методичностью пытки, прокручивались кадры с ноутбука Димы. Эта серая, зернистая «я» на экране, расчетливо подсыпающая белый порошок в детскую бутылочку… От этой картинки меня тошнило на физическом уровне. Желудок сводило спазмом при мысли о том, сколько сил и яда было вложено в создание этой чудовищной лжи. Кто-то часами монтировал это, подгонял мои жесты, мою манеру поправлять волосы, чтобы уничтожить меня как мать.

Утро в доме свекрови началось не с бодрящего аромата кофе, а с тихих, приглушенных слез Инессы Никитичны. Мы сидели на кухне, пока дети еще досматривали свои последние предрассветные сны. Она долго молчала, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем и глядя в окно на серый, неприветливый рассвет, который едва пробивался сквозь пелену низких туч. А потом заговорила — тихо, надтреснуто, не глядя на меня.

— Прости меня, Леночка. Я должна была сказать тебе сразу, в ту самую минуту, как Дима показал мне это видео в офисе. Я видела этот монтаж… и на мгновение у меня действительно похолодело внутри. Там была твоя одежда, твои привычки. Но я посмотрела не на экран, а на Диму, и увидела в его глазах не боль, не сомнение, а какую-то дикую, ослепляющую ярость. Он хотел верить в это, понимаешь? Ему так было проще оправдать свою жестокость. А я… я не поверила. Ни на секунду. Я ведь видела, как ты зашивалась с Сонечкой, как ты засыпала стоя у плиты, лишь бы она была сыта, чиста и спокойна. Материнство не сыграешь на камеру, Лена.

Она наконец повернулась и накрыла мою руку своей — сухой, мелко дрожащей, но удивительно теплой.

— Мне горько, что мой сын оказался таким слепцом. Он поддался на уловки твоей сестры, как неопытный мальчишка, решивший, что знает о жизни всё. Я понимаю, что ваш брак уже не склеить — после таких обвинений дороги назад нет, там только пепелище. Но я хочу, чтобы ты знала: я буду на твоей стороне до конца. Даже если мне придется свидетельствовать против собственного сына в суде. Моя внучка не должна расти с отцом, который способен поверить в такие гадости о её матери.