Книга Тот, кто нарушает, страница 157 – Стефани Альвес

Я моргаю, сбитый с толку. Это те слова, которые он говорил Коннору миллион раз. Но мне? Это редкость. Что-то чужое.

— Спасибо, — говорю я, хотя это звучит скорее как вопрос. Я не знаю, как вести себя с такой версией отца.

Секунду никто ничего не говорит. Мы просто стоим в этом странном пузыре тишины, шум толпы и смех товарищей приглушены вокруг.

Затем мама снова заговаривает.

— Нам позвонил Коннор, — объясняет она, и внезапно все встает на свои места. Ведь они ни разу не были на моих играх в Колтоне. Она сглатывает, прежде чем продолжить: — Он поговорил с нами и сказал, что нам стоит прийти и посмотреть на тебя. Что, возможно, мы не были… так вовлечены, как следовало бы.

Я медленно выдыхаю, издавая короткий смешок.

— Лучше поздно, чем никогда, я полагаю.

— Мы не хотели, чтобы ты чувствовал себя ненужным, — говорит она. — У нас не было такого намерения.

Я киваю, сглатывая ком в горле.

— Но именно так я себя и чувствовал, — признаюсь я, видя, как в маминых глазах мелькает боль. — Каждую игру, каждую тренировку, каждую победу… я искал вас глазами. Ждал звонка или хотя бы сообщения, но единственное, что я получал — это напоминания о моих неудачах.

Отец наконец смотрит на меня, сжав губы в тонкую линию.

— Ты всегда был целеустремленным, — говорит он, будто размышляя вслух. — Я думал… может, ты не хочешь, чтобы мы вмешивались. Что тебе нужно пространство. Ты никогда не просил.

— Я не думал, что об этом нужно просить, — отвечаю я, пожимая плечами. — Коннору не нужно было просить.

Он не оправдывается. Просто один раз серьезно кивает.

— Прости, сын. Я ошибся. Я думал, что подталкивать тебя, значит поддерживать. Я не осознавал, что заставляю тебя чувствовать себя вечно вторым.

Я сглатываю, потому что это первый раз, когда я слышу, как отец признает свою ошибку. Первый раз, когда он действительно сказал «прости».

— Я не пытаюсь быть Коннором, — говорю я ему. — Я уважаю все, чего он добился, но я хочу построить что-то свое. Не копию его карьеры. Свой собственный путь.

Отец сжимает челюсть, но коротко кивает.

— Я это понимаю. И я постараюсь лучше это видеть.

Я оборачиваюсь на звук шагов, и вот она.

Изабелла.

Ее щеки раскраснелись от холода, кудри растрепались, а ее улыбка — Боже, эта улыбка — бьет по мне сильнее, чем любой гол. Это та самая улыбка, из-за которой все остальное уходит на задний план.

Она идет ко мне, пробираясь сквозь парней, родителей и хаос послематчевого шума, будто по своему маленькому туннелю прямо ко мне. Когда она подходит, она ничего не говорит. Просто обвивает руками мою шею и прижимается лицом к моей груди.

— Ты был невероятен, — шепчет она.

Я кладу подбородок ей на макушку, вдыхая ее запах. Она пахнет ванилью, сладостями и чем-то еще, чему я не могу дать название, но всегда узнаю, запах ее кожи.

— Спасибо, детка, — говорю я низким, немного охрипшим голосом. — Мне это было нужно.

Когда она отстраняется, она заправляет локон за ухо — она делает так, когда нервничает — и бросает взгляд мне за плечо.

Я уже знаю, на кого она смотрит.

На моих родителей.

— Хочешь познакомиться? — спрашиваю я.

Она кивает, на ее губах играет улыбка.

— Да. Если ты хочешь.

— Хочу. — Я никогда раньше не знакомил девушек с ними, у меня не было серьезных отношений до Изабеллы, и мне не терпится «похвастаться» ею.