Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 80 – Екатерина Мордвинцева

— Я знаю, — сказал Ветров.

— И ещё, — капитан кивнул на меня. — Берегите её. Таких женщин, которые возвращаются в клетку, когда им дают ключ, — мало. Очень мало.

Они ушли. Дверь закрылась.

Я стояла посреди гостиной, дрожащая, но не сломленная.

Ветров подошёл ко мне, взял за руку.

— Ты справилась, — сказал он. — Ты была великолепна.

— Я просто сказала правду, — сказала я.

— Правда, которую ты выбрала, — он поцеловал мою руку. — Спасибо тебе, Ирина.

— Не за что, — сказала я. — Ты вытащил меня из дерьма. Теперь моя очередь — вытаскивать тебя.

Он улыбнулся — впервые по-настоящему, без тени боли, без привычной кривизны. Улыбнулся так, что я поняла: он не просто рад. Он счастлив. Впервые в жизни.

— Хорошая команда, — сказал он.

— Лучшая, — ответила я.

* * *

В ту ночь мы не спали.

Сидели в гостиной у камина, пили вино, смотрели на огонь. Я рисовала его — спящего, но он не спал. Смотрел на меня, на мои руки, на карандаш.

— Ты рисуешь меня, — сказал он.

— Всегда.

— Даже когда я не сплю?

— Даже тогда.

— Зачем?

— Чтобы запомнить, — сказала я. — Чтобы никогда не забыть, как ты смотришь на меня.

— А как я смотрю?

— Как на чудо, — сказала я. — Как на то, чего боялся и ждал всю жизнь.

Он замолчал. Отпил вино, поставил бокал.

— Ты права, — сказал он. — Я боялся. И ждал. И не верил, что дождусь. В детдоме нас учили, что чудес не бывает. Что надежда — это слабость. Что любовь — это для других, для нормальных, у кого есть семья, дом, будущее. А у нас — только выживание.

— А теперь?

— А теперь я сижу в своём доме, с женщиной, которая вернулась ко мне, когда могла уйти навсегда. И я не знаю, как это назвать. Чудо? Судьба? Любовь?

— Всё вместе, — сказала я. — Это называется жизнь. Настоящая жизнь. Та, которую мы сами выбираем.

Я положила карандаш, подошла к нему, села на пол, положила голову на колени. Он гладил меня по волосам — неуклюже, но нежно. Как учился. Как умел.

— Я здесь, — прошептала я. — Я никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Даже если меня посадят?

— Даже тогда. Я буду ждать. Я буду приходить на свидания. Я буду писать письма. Я буду рисовать твой портрет по памяти каждый день, чтобы не забыть твоё лицо.

— А если меня убьют?

— Тогда я убью тех, кто убил тебя, — сказала я. — И приду к тебе.

Он замер. Его рука застыла в моих волосах.

— Ты это серьёзно?

— Никогда не была серьёзнее, — сказала я. — Я не хочу жить в мире, где тебя нет. Ты — моя душица. Моя защита. Мой дом.

Он наклонился, поцеловал меня в макушку.

— Дура, — сказал он. — Самая большая дура на свете.

— Твоя дура, — сказала я. — Только твоя.

Я закрыла глаза. Его пальцы перебирали мои волосы, огонь в камине потрескивал, вино согревало изнутри.

Я вернулась. Я выбрала его. И теперь мы были вместе — в клетке или на свободе, в аду или в раю.

Главное — вместе.

Тишина перед бурей длилась три дня.

После того как полиция ушла, Ветров стал другим. Не мягче — осторожнее. Он уезжал рано утром, возвращался поздно ночью. Мы почти не разговаривали — только ночью, в темноте, когда он прижимал меня к себе и молчал.

Я знала: что-то готовится. Чувствовала по напряжённым плечам Лося, по шёпоту охранников, по запаху пороха, который въелся в дом. Воздух стал плотным, как перед грозой. Даже горничная, которая обычно улыбалась, теперь ходила с каменным лицом.