Книга Успокоительный сбор. Душица для деспота, страница 40 – Екатерина Мордвинцева

— Эти руки убивали, Ирина. В них нет красоты.

— Есть, — сказала я. — Я вижу. Вы играете на рояле. Вы касаетесь травы, не ломая её. Вы не ударили меня, хотя могли.

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты талантлива, — сказал он. — Но ты нарисовала не меня.

— А кого?

— Того, кем я был когда-то. До того, как стал Ветряком.

Он положил рисунок на стол, повернулся ко мне.

— Не рисуй меня больше, Ирина.

— Почему?

— Потому что ты видишь слишком много. А я не хочу, чтобы меня видели.

Он вышел. Я осталась одна с рисунком, на котором был не бандит, не деспот, не хозяин.

На рисунке был просто Андрей. Мужчина, который боялся любить.

Я провела пальцем по его лицу, нарисованному на бумаге, и прошептала:

— Слишком поздно. Я уже вижу.

Утром я проснулась от запаха душицы.

Кто-то положил свежую веточку мне под подушку. Я не знала, кто — горничная, Лось, или он сам.

Я взяла веточку, поднесла к носу. Горький, пряный, живой запах заполнил лёгкие.

— Спасибо, — прошептала я в пустоту.

И мне показалось, или за дверью кто-то замер, услышав мой шёпот?

Я не знала. Но впервые за долгое время я улыбнулась.

Не потому, что была счастлива. А потому, что надеялась.

На шестой день я поняла, что если не сделаю что-то прямо сейчас — никогда не сделаю.

Я сидела в своей комнате, смотрела на сад за окном и чувствовала, как внутри меня что-то закипает. Не злость. Не отчаяние. Желание действовать. Оно поднималось из того самого места, где раньше жила надежда — та, которую Денис убивал год за годом, удар за ударом. Но надежда, оказывается, была живучей. Она не умерла. Она просто спала. А теперь проснулась.

Две недели. Я жила в этом доме две недели. Ветров уезжал утром, возвращался поздно вечером. Я ела, спала, гуляла по саду, рисовала. Он не прикасался ко мне. Не заговаривал первым. Только смотрел — издалека, тяжёлым взглядом, от которого у меня мурашки бежали по коже. Но в этом взгляде не было угрозы. Было что-то другое. Изучение. Ожидание. Как будто он ждал, когда я сделаю первый шаг.

Но я не была свободна.

За мной следили. Лось — тень, которая никогда не исчезала. Охранники у ворот. Камеры по периметру. Я могла ходить по дому, но не могла выйти за калитку. Могла читать, но не могла позвонить. Могла рисовать, но не могла отправить письмо. Каждый мой шаг был под наблюдением, каждый вздох — на учёте.

Я была в золотой клетке. И клетка начинала душить.

Сегодня Ветров уехал рано — я слышала звук его машины ещё затемно. Значит, до вечера меня никто не побеспокоит. Только охрана. А охрана, как я заметила, следовала инструкциям: не трогать, не мешать, но и не выпускать.

Я спустилась в холл. Лось сидел у входа, листал телефон. За эти дни я привыкла к его молчаливому присутствию. Он не был жестоким. Он просто делал свою работу.

— Мне нужно позвонить, — сказала я.

Он поднял голову. Его шрам — белая «вторая улыбка» — блеснул в утреннем свете.

— Хозяин не запрещал. Телефон в кабинете, на столе. Можете воспользоваться.

Я удивилась. Я думала, он скажет «нет». Или потребует разрешения. Или выставит условия. Но он просто кивнул на дверь кабинета, будто это было самым обычным делом.

— Спасибо, — сказала я и пошла, стараясь не показать, как колотится сердце.

* * *

Кабинет Ветрова был запретной зоной.