Книга Танец с огнем, страница 30 – Весела Костадинова

Она повиновалась. Плача, она медленно разжевала их — горький, химический вкус разлился по языку, обжег небо, металлический привкус встал в горле комом, как ржавчина. Она сглотнула — судорожно, несколько раз подряд, чувствуя, как таблетки скользят вниз, оставляя за собой едкую дорожку.

Он смотрел на нее сверху вниз — долго, молча, не мигая.

Потом отпустил подбородок. Пальцы разжались, оставив на коже красные пятна.

— Вот и умница, — тихо сказал он, почти ласково, но в этом «ласково» было столько яда, что Дане показалось, будто ее снова ударили.

В голове начало растекаться странное, чужое ощущение. Уходили мысли, становясь вязкими, рваными, замедленными. Она то фокусировалась на чем-то — на ярком фонаре за высоким забором, ограждавшим этот ад от нормальной жизни, на лае собаки где-то вдалеке, очень далеко. То вдруг все чувства притупились.

Земля под ногами ожила.

Она больше не была твердой, неподвижной поверхностью — теперь это была живая, дышащая масса, которая мягко покачивалась, подгибалась, уходила из-под ступней. Каждый шаг давался с трудом: ноги казались чужими, тяжелыми, будто налитыми свинцом, а гравий, который еще недавно вгрызался в кожу, теперь ощущался как что-то мягкое, почти уютное, готовое принять ее, если она просто упадет. Перед глазами начинало плыть — медленно, волнами, как масло на воде. Контуры дома, забор, силуэт Ярова рядом — все дрожало, расплывалось, сливалось в мутные пятна.

Звук дождя превратился в низкий, монотонный гул, который проникал прямо в кости. Холод больше не кусал кожу — он просто был, равнодушный, всепроникающий, как будто тело уже не сопротивлялось ему, а принимало как должное.

Она не понимала, как дошла до своей камеры. Довел ее Яров, или донес — не имело никакого значения. Она упала на кровать, стараясь не смотреть в потолок, который внезапно тоже ожил, наполнился тенями и кошмарами.

В погасшем помещении было много звуков, шорохи, движения. Ей казалось, что она больше не одна. Из стен к ней тянулись чьи-то руки, слышались голоса.

Дана застонала от ужаса. Крысы, на полу шевелились крысы. Это же подвал. Их тут должно быть много. Очень много. Они даже могут съесть ее заживо.

Так она умрет?

Женщина перекатилась на кровати и упала на холодный пол, не в силах подняться на ноги. Внутри у нее поднималась волна тошноты. Нет, рвоты. От ужаса. И от химии.

Рвало долго, мучительно, сотрясая все тело судорогами. Желудок выворачивался наизнанку, горькая, едкая желчь выплескивалась на пол, смешиваясь с остатками таблеток, с дождевой водой, с ее собственной слюной. Вонь ударила в нос — кислая, металлическая, невыносимая, — но Дана не могла даже отползти от этой лужи. Руки подгибались, тело дрожало, а рвота все продолжалась, пока в желудке не осталось ничего, кроме спазмов и пустоты. Кровь еще сочилась из раненой руки — она прижимала ее к голой груди, не замечая, что пачкает свое тело кровью.

Так и лежала, понимая, что умирает.

Одна. В темноте. В луже рвоты и крови.

Щепка отлетела от ствола дерева и ударила Ярова прямо в щеку. Тот дернулся, но не отпрянул, упрямо справляясь с бревном, распиливая его четко по середине.

— У тебя кровь, — услышал над ухом сквозь шум пил голос соседа по отряду.

Отреагировал не сразу.

Сначала закончил распил — довел лезвие до конца, почувствовал, как бревно наконец поддалось, разделилось на две ровные половинки с влажным, сладковатым запахом свежей сосны. Только тогда он отпустил курок, двигатель закашлялся и затих, оставив после себя звенящую тишину, в которой особенно громко звучало его собственное дыхание — тяжелое, парящее белыми клубами в морозном воздухе.