Книга Искренне. Безумно. Навсегда, страница 13 – Л. Дж. Шэн

Отец до последнего вздоха в хосписе не просто жил, а проживал каждый миг. Еще три дня назад мы сидели, склонившись над игрой в шахматы, и спорили, какая еда в хосписе вызывает у него сильнейшее уныние: каша, вне всякого сомнения, какое бы отвращение он ни питал к желе.

А сейчас в моей гостиной толпились давние знакомые, которые выражали соболезнования. Все принесли блюда из свеклы, любимого папиного овоща (и да, он их ранжировал). Запеканки, пироги, свеклу в панировке – всевозможных оттенков фиолетового.

Я все делала на автомате: обнималась с гостями, отвечала на утомительные вопросы. «Как там в Нью-Йорке?» Холодно и дорого. «Чем занимаешься?» Работаю официанткой и набираюсь смелости запустить свой подкаст в жанре тру-крайм. «Когда планируешь вернуться?» Никогда – прекрасный срок.

Сильнее всего я удивилась тому, с какой легкостью освоилась в знакомом мне доме, куда не приезжала несколько лет. Как будто снова надела старое платье. Стены этого дома были пропитаны воспоминаниями, неподвластными времени.

Разница заключалась лишь в том, что сейчас папа не выйдет из кухни, зажав под мышкой газету, и не произнесет, держа в руке чашку с медовым чаем: «Скажи что-нибудь хорошее, Калличка».

Заметив на другом конце гостиной маму, я прошмыгнула через одетую в черное толпу и положила ладонь на ее плечо. Она с прищуром смотрела на поднос с десертом, сделав вид, что глубоко задумалась.

— Держишься, мам?

Я отвела от ее глаз выбившуюся прядь. Мама кивнула, поджав губы. Я была ее юной копией. С точно такими же волосами оттенка миндаля, собранными на макушке в локоны, огромными лазурными глазами и миниатюрной фигурой.

— Просто… – Мама покачала головой, принявшись суматошно обмахиваться, чтобы сдержать слезы.

— Что? – Я погладила ее по плечу. – Поделись со мной.

Она подцепила вилкой кусочек бисквитного пирожного.

— Мне как будто… легче. Словно я снова могу дышать. Это ужасно?

— Нет, мам. Папа болел шестнадцать месяцев и ежеминутно испытывал муки. Его покой – твой покой. Тяжело смотреть, как любимый человек ненавидит каждый день своего существования.

Папе опостылела эта болезнь. Я находилась в его палате, когда он скончался. Держала его за руку, водила пальцем по синим венкам на тыльной стороне ладони. Пела его любимую песню California Dreamin’ группы The Mamas and the Papas.

Я пела ее, еле сдерживая слезы и чувствуя ком в горле. Представляла папу маленьким мальчиком, который лежал в своей детской кроватке в Ленинграде и видел сны о золотистых пляжах и высоких пальмах. Наверное, папа тоже их представлял, потому как улыбнулся. Он улыбался, когда у него начали отказывать органы. Улыбался, когда перед глазами промелькнула жизнь, в которой он учил детишек, точными движениями разматывал мамину пряжу, когда она вязала варежки, и воровал булочки к чаю из банки над холодильником, пока никто не видел. Папа улыбался, вспоминая все это, ведь знал, что больше всего я любила видеть его счастливым.

Когда он умер, его рука еще была теплой. В палату вошла медсестра и сжала мое плечо. «Соболезную вашей утрате», – сказала она. Но за годы своей жизни я очень многое приобрела: любовь, стойкость и нескончаемые воспоминания.

Мама хмуро потерла лоб.

— Может, я еще в стадии отрицания? Я все осозна́ю, когда ты вернешься в Нью-Йорк и я останусь здесь одна. Вот тогда-то и настигает реальность, да? – Она прижала ко рту кулак. – Когда все уходят, и остаешься наедине со своим горем.