Книга Когда небо обращается в пепел, страница 55 – Нин Горман, Матье Гибе

Ты можешь быть пустым

И я могу быть пустым рядом с тобой.

(…)

Если хочешь попрощаться со всем миром,

Я могу тоже с ним попрощаться.

Я смотрю на Зака в черном костюме – на мне точно такой же – и невольно думаю, что ему очень идет. Как и я, он никогда не носил подобную одежду, что приводит меня к вопросу: мы наряжаемся на похороны, чтобы скрыть, что наша душа в лохмотьях? Потому что я под слоями ткани себя ощущаю именно так.

Ответ меня мало волнует, я не свожу глаз с лучшего друга и думаю, что он может спасти то, что от меня осталось. Может собрать воедино покореженные кусочки моей распадающейся души. Потому что Зак – лучик солнца. Но сейчас, под моим пристальным взглядом, мне кажется, что он меркнет, задавленный горем – моим горем. Из-за меня гаснет свет моего лучшего друга, свет, который держал меня на плаву последние месяцы – и который будет держать впредь. Нет, этот свет не может потухнуть, не может. Он должен гореть.

— Улыбнись мне, Зак.

Он растягивает губы в улыбке, но это все не то, это ненастоящая улыбка. Может, я слишком о многом его прошу?

— Нет, это не улыбка.

— Давай ты мне улыбнешься.

У меня вырывается смешок, хотя ничего забавного тут нет, просто не выдерживают нервы.

— Зак, мне нужно, чтобы ты мне улыбался. Иначе у меня ничего не останется в этом мире.

Я поднимаюсь – быстрее, чем стоило бы в моем состоянии, – и крыша качается под ногами. Кажется, я сейчас упаду – либо на Зака, либо в пустоту. А может, так будет проще? Если я пролечу пятнадцать метров и разобьюсь… Больше не будет горя, больше не будет боли.

— Эш, пойдем-ка домой, пока ты еще на ногах держишься, – взывает Зак к голосу разума.

Домой. Я уже несколько месяцев живу у Зака, но пока бабушка была жива, у меня еще был дом – в ее сердце. Теперь все иначе, теперь «домой» значит к Харрингтонам. Тем не менее я послушно следую за Заком, не обращая внимания ни на что вокруг, плетусь на автопилоте. Я не останавливаюсь ни на секунду, потому что знаю: как только я остановлюсь, то сразу рухну и больше уже не встану. Зак тормозит меня, когда я собираюсь шагнуть на перекресток, не глядя на несущиеся по дороге машины, и ловит всякий раз, когда я теряю равновесие. Ему приходится быть моей нянькой, но он и не думает жаловаться.

Ближе к дому Харрингтонов я начинаю смутно узнавать окрестности. Заходим, и Зак о чем-то говорит с родителями. Потом мы поднимаемся по ступенькам на второй этаж, но это мне, наверное, снится: немыслимо, чтобы Харрингтоны спокойно отнеслись к тому, в каком состоянии мы заявились.

Мы заходим в нашу комнату, и я тяжело опускаюсь на кровать. Сидя на краю, я зарываюсь лицом в ладони, но вскоре чувствую, как Зак осторожно снимает с меня ботинки. Я наблюдаю за ним, а когда он встает, не могу отвести от него глаз. При мысли о том, что он сейчас пойдет в душ, а я останусь тут один, меня охватывает страх.

— Ложись, – тихо говорит он, будто наконец разрешает мне выдохнуть, отпустить этот день.

— Только если ты полежишь со мной, – едва слышно отвечаю я, потому что не хочу, чтобы он ушел, стоит мне закрыть глаза.

Зак смотрит на меня несколько секунд, и в полумраке комнаты мне кажется, что он сейчас заплачет.

— Ладно, – соглашается он.

Я придвигаюсь к стене, Зак устраивается на кровати лицом ко мне. Его рука ложится мне на плечо. В ее тяжести – защита и утешение. Зак не представляет, что одним простым жестом он спасает мне жизнь.