Книга Я тебя чувствую, страница 14 – Валентина Торкья

В конце квадратного двора за колоннадой – стеклянная дверь с вывеской школы. Я захожу внутрь и натыкаюсь на секретаршу Карлу. Даже в свои шестьдесят с лишним она сильно напоминает Эль Фаннинг. Этакая морщинистая и поблекшая копия, несомненно, голливудских кровей.

Карла рассеянно приветствует меня из-за стойки администратора.

Кивнув, я поднимаюсь на лифте.

Класс Фрискелли находится на втором этаже. Я пришла слишком рано – дверь еще закрыта. Я сажусь на пол и тут же ощущаю тепло, бегущее под плиткой. От этого пола с подогревом у меня всегда такое чувство, будто я дома. Чего не скажешь о белых стенах, напоминающих жуткий больничный коридор. Впрочем, их, наверное, никто не замечает. В конце концов, люди приходят сюда за музыкой, а не для того, чтобы насладиться интерьером.

Из-за других закрытых дверей до меня доносятся звуки гамм, арпеджио и мелодий, которые смешиваются в симфонию, развеивающую в прах мои мысли.

— Рори?

Сузанна вырастает передо мной, закрывая футляр для скрипки и аккуратно складывая ноты.

— Ты никогда не приходишь заранее, – продолжает она, натягивая шерстяной пиджак.

Сузанна всегда была мерзлячкой, я помню это еще со средней школы.

— Что-то случилось?

А то она не знает, что случилось. Я ведь не одна была сегодня утром в кабинете у директора.

Сузанна смотрит на меня так, будто хочет наговорить мне кучу всего, но сдерживается. Правда, недолго.

— Вовсе не обязательно было распускать руки, – выпаливает она. – Почему тебе всегда надо…

— Он это заслужил. Маркони идиот. И я думала, ты тоже так считаешь.

Сузанна качает головой с таким видом, будто я не понимаю очевиднейших вещей и она устала мне их объяснять.

— Я же не даю в нос твоей матери? Нет. А могла бы. Особенно после того, что она сказала тебе на отчетном концерте. Иногда, Рори, лучше не лезть в чужие дела.

Я открываю рот и снова закрываю.

При чем тут моя мать?

Я не успеваю ничего ответить. В коридоре с кофе в руках появляется Фрискелли, закутанная, как обычно, в пышное черное платье, делающее ее похожей на оперную певицу. Сузанна обгоняет меня и входит в класс первой. Она раздражена. Но я еще больше. В конце концов, я сделала это для нее. И если бы Маркони сейчас был здесь, я бы сделала это снова.

* * *

— Я должна тебе кое-что сообщить, дорогая, – говорит Моя Мать, пока я засовываю в рот кусок польпеттоне^[4], которым нас угостила наша чудесная соседка Теа.

С тех пор как папа ушел, блюда Теи появляются в нашем доме все чаще и чаще. Она приносит их с еще большей решимостью, чем раньше. Кажется, она догадывается, что Моя Мать не умеет пользоваться кастрюлями. И Тея права. Мать с легкостью вскрывает людям грудную клетку, но при этом не способна даже нарезать сыр. Не говоря уже о том, чтобы воспользоваться духовкой, не спалив ее содержимое.

Я смотрю на нее и продолжаю жевать польпеттоне.

Я не ослышалась? Она правда употребила слово «сообщить»? Да еще и таким отвратительным тоном. Что-то среднее между ледяным безразличием и «я-знаю-что-ты-чувствуешь». Наверное, именно с такой интонацией она сообщает своим пациентам, что у них терминальная стадия рака.

— Мне позвонили из школы.

Вот черт.

Мать смотрит на меня. Я молчу. А она вдруг начинает кричать:

— Тебя отстранили от занятий?! За то, что ты ударила своего одноклассника? Да к тому же больного!