Книга Я – твое сердце, страница 17 – Валентина Торкья

Я молчу.

— Если у тебя не хватает смелости сделать первый шаг, просто забудь об этом, – говорит Мати, потягиваясь на стуле и трогая пальцем цветок гортензии на живой изгороди, окружающей сад «бед энд брекфаста».

Мы сидим за столом в глубине, между живой изгородью и прохладной тенью акации. Отсюда не видно лужайку, на которой папа проводит занятие по дзен-медитации.

Сезон только начался, а наш «бед энд брекфаст» уже битком набит.

Папа преподает йогу и медитацию с двадцати лет. Это место – их с мамой воплощенная мечта.

Мама навсегда уехала из Японии, когда встретилась с папой, но решила дать мне японское имя Такэру. Иероглиф, которым оно пишется, означает «смелость». Так звали легендарного японского героя Ямато Такэру. Его статуями уставлена вся Япония – я видел фотографии в интернете. Похоже, мама, давая мне это имя, хотела выразить совершенно определенное пожелание, но я совсем не герой и вообще не смелый, как правильно заметила Матильда.

Горькая ирония состоит в том, что мое имя можно написать и другой идеограммой, означающей «здоровье». Смешно, да?

Меня зовут Такэру, но в Японии я был всего один раз, еще в начальной школе.

Я почти не помню ту поездку. Только ощущение сырого зноя и враждебности. Едва уловимое. Оно проникает под кожу, а ты даже не понимаешь, что происходит. И японский я тоже толком не знаю. Мама почти никогда не говорит на нем. Только когда сердится.

Некоторые слова я, однако, понимаю. И тогда я их понимал.

Мы остановились у бабушки с дедушкой в пригороде Осаки.

У них был двухэтажный дом, довольно большой для Японии и обставленный в западном стиле.

Но мы пробыли там всего несколько часов.

Бабушка и дедушка показались мне очень добрыми. Они все время улыбались.

Но потом я услышал это слово – гайдзин. Мама очень обиделась.

Мы ушли.

И никогда больше не возвращались в Японию.

«Гайдзин» значит «иностранец». Это уничижительное слово, немного расистское. Для бабушки и дедушки я не был настоящим японцем, потому что мой отец – итальянец.

Хотя сам я чувствую себя японцем. И итальянцем.

«Бед энд брекфаст» в Кальде – мой дом, и мне здесь хорошо. Но иногда мне хочется переехать в Милан. Чтобы мы с Бьянкой могли видеться каждый день, а не только пару выходных в месяц или в больнице.

Я смотрю на карты на столе. Матильда выбыла из игры, значит, ходить мне, но я никак не могу сосредоточиться.

Я вздыхаю и допиваю последние капли очищающего травяного чая, который нам приготовил папа.

Бьянка вернулась в Милан сегодня утром.

Прошлой ночью мы, как всегда, спали в моей комнате. Я на своей кровати, она на своей.

Мы немного поговорили, сделали пару бумажных журавликов. Потом Бьянка уснула.

А я не сомкнул глаз. Как я мог спать?

Я все пересчитывал сантиметры, отделяющие ее кровать от моей. И слушал ее дыхание в надежде, что она проснется.

По всему телу бегали мурашки. Я потел. Я не мог лежать спокойно, но и пошевелиться тоже не мог. И дело было не в сердце.

Ну, в смысле сердце у меня не болело.

В итоге, как мне только что услужливо заметили мои лучшие друзья, у нас ничего не было. Как обычно.

— Смелость тут ни при чем, – говорю я, сам не веря своим словам. – Просто…

Матильда хлопает меня по плечу так, что у меня карты вылетают из рук.

— Ой, только не надо, пожалуйста, снова причитать: «Я не хочу портить нашу дружбу»! Это неприлично!