Книга Фамильяр на мою голову!, страница 7 – Надежда Мамаева

Я взяла поднос из темного дерева, украшенный гербом академии, и двинулась вдоль стола, где в медных мисках дымилось, шкворчало, манило и соблазняло…

— Какое все жирное, сдобное, мясное… Наверняка сытность каждой порции превышает мою норму еды вдвое, если не больше, — возмутилась Найриша рядом. — А талия после такого обеда?.. от нее же ничего не останется! И от желудка. Как это все вредно!

— Ну… надо же от чего-то умирать. Этот способ хотя бы приятный, — заметила я и добавила: — К тому же в нашем возрасте организм еще растет…

— Угу. Вширь, — не сдавалась блондинка.

Но на кугелисе — запеканке из тертой бульбы с копчеными шкварками, такой румяной, что на ней хотелось рисовать маслом, — Найриша признала поражение. А может, захотела поквитаться с противными клубнями? Так или иначе, но рядом с чахлым пучком укропа на ее тарелке оказался внушительный кусок этого самого кугелиса. А спустя совсем немного времени рядом — ведрай — котлета размером с мужскую ладонь, пропитанная сметаной и зеленью.

Я же взяла шальтис — бульбовую бабку, щедро сдобренную луком и салом, и к ней — пюре из ревеня.

Мы нашли свободный столик у окна, сели и принялись за еду. Правда, при этом пришлось контролировать не только осанку, но и аппетит: чтобы не наброситься на еду. Все же рабство на свежем воздухе очень развивает у человека шестое чувство. Правда, не астральное, а голода.

Чтобы не поддаться тому, я стала изучать столовую. И случайно заметила парня, на которого обратила внимание еще на поле. Он сидел в углу, за столиком у стены. В рабочей, как у нас с Найришей, робе, плечистый, рослый, с простоватым, уже успевшим загореть явно не сегодня на солнце лицом. И да, на его запястье не было браслета, как у меня. Значит, коронный, в смысле — учится за счет короны.

Так вот, к этому самому студенту сейчас, быстро оглянувшись, подсел другой. В пиджаке, что стоил как весь мой дом, с холеной физиономией, к которой накрепко приклеилось выражение надменной пресыщенности жизнью.

Уже одно то, что эти двое оказались за одним столом, уверило меня еще больше в утренней догадке. А быстрое движение, когда из тонкой, изящной, явно ничего тяжелее бутерброда не державшей руки с маникюром несколько стопок золотых моментально перекочевали в широкую мозолистую загорелую ладонь, стало окончательным подтверждением.

Плечистый меж тем выслушал сказанное франтиком, коротко, не поднимая головы, кивнул, сунул деньги в карман и продолжил есть. Будто ничего не случилось.

Я опустила ложку.

— Ты чего? — спросила Найриша, прожевав кугелис.

— Ничего, — ответила я, обдумывая идею. А еще — отчаянно сражаясь. Ибо обед после трудовых подвигов — это всегда борьба. До того, как начнешь есть, — с голодом. После — с желанием поспать.

Правда, у Найриши, похоже, еще и с собственным организмом. Она, пустившаяся во все гастрономические тяжкие, вдруг побледнела и, выдохнув, что ей нехорошо, поспешила прочь. Эх, все же не подготовлен оказался организм леди к тяготам нормальной сытной еды.

Я же осталась, покрутила ложечкой по опустевшей чашке и, дождавшись, когда плечистый в углу закончит есть, решительно встала из-за стола, чтобы спустя два десятка шагов и три дюжины ударов сердца оказаться ровно на том месте, где еще недавно сидел франтик.