Книга Фамильяр на мою голову!, страница 18 – Надежда Мамаева

С этими мыслями и отправилась к себе в комнату. Мама ждала ответа.

Глава 4

Комнаты для студенток-платниц располагались в западном крыле — там, где коридоры были шире, запахи — изящней, а под ногами даже были ковры. Не то чтобы шибко толстые, да и молью побитые… Но ковры же!

Я поднялась на второй этаж по лестнице, перила которой увивали драконьи хвосты, ну и все, что выше. Но хвостов и крыльев было особенно много. Видимо, чтоб аристократы не забывали, что деньги деньгами, но подвох может случиться у всех.

На двери моей комнаты висела табличка с фамилией «Бэтфлейм». Медная, блестящая, новая — в отличие от соседних, где гравировка местами стерлась: дополнительная оплата себя оправдывала. Но, как по мне, все дорогое, что можно было измерить деньгами, — это уже дешевка. Впрочем, это сугубо мое мнение, а не тех, кто создавал здешнюю обстановку.

Просторную, к слову. Слишком просторную для одной девицы. Одна кровать под балдахином, которая зиждилась посреди комнаты с ее шелковыми подушечками и вышитым бельем чего только стоила… Все это потянуло бы на месячную стипендию двоих бюджетников.

У окна возвышался письменный стол из темного дуба, инкрустированный перламутром. На стене висел портрет основательницы женского отделения, дамы с лицом, которое могло напугать даже лича.

Вот только вся эта роскошь мне претила. Я села за стол, достала чистый лист бумаги, перо и чернила. Мама — это святое. Ей нужно было ответить, неважно, что потом у меня извержение вулкана, цунами или иной катаклизм. Не напишу — и вовсе армагеддон будет. Так что рука вывела: «Дорогая мамочка» — я старалась, чтобы почерк был ровным, уверенным и не дрожал.

«Так рада, что папа в порядке. Спасибо за весточку. У меня все прекрасно. Преподаватели, как и прежде, меня ценят — декан филологического сказал, что у меня редкий аналитический склад ума. (Это правда: он произнес это вчера, когда я указала ему на особенности перевода крылатых фраз с ровийского…)»

Я закусила губу. Мама любила подробности и всегда хотела знать, как у меня дела, не голодаю ли, не обижают ли…

«Я была рада окунуться в дружескую атмосферу, — вывела, ничуть не слукавив: на ужине эта самая атмосфера была почти приятельской, — в этом году у меня есть ощущение, что у меня будет много новых знакомств и открытий».

Перо скрипело. Я писала быстро, почти не задумываясь. Потому что, если бы я задумалась — остановилась и не смогла бы продолжать.

А маму нельзя волновать недосказанностью.

«И самое главное. Я поговорила с ректором. Он — удивительный человек, способный извлекать положительные выводы даже из неутешительных событий и давать надежду отчаявшимся: он пообещал помочь со ссудой для папы. Говорит, академия заинтересована в талантливых студентах и может выдать целевой заем. Я уже подала документы. Осталось дождаться одобрения».

Ложь. Чистая, как слеза младенца, и холодная, как циничный расчет. Никакого ректора. Никакого займа. Но мама должна верить. Должна спать спокойно. У нее слабое сердце.

«Так что не волнуйся. У меня все получится. Папа вернется домой. Обещаю».

Я поставила точку и перечитала. А после свернула лист в аккуратный треугольник и только потом ощутила, как дрожат пальцы.

Обещаю.

Какое страшное слово. Я не имела права его выводить пером на бумаге. Но я его написала.