Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 92 – Ксения Соболева

— Это не тот замок.

— Откуда вы знаете?

— Потому что отец написал: первый - кровь, второй - память, третий - зверь. Если бы речь была о доме, он бы указал дом. Зверь - это во мне.

— Или в том, кто подделал связи, - сказал Лука. - Или в том, кто держит лабораторию. Старые тексты любили говорить загадками, чтобы все потом умерли, споря о смысле.

— Очень освежающий подход, - сказала я.

Марта поставила передо мной ещё кофе. Уже второй. Кажется, она решила, что раз я не могу пить молоко, она будет спасать меня кофеином.

— Не пытайтесь открыть третий замок до второго, - сказала она. - Если Андрей писал порядок, значит, порядок важен.

— Вы знали моего отца? - спросила я.

Марта посмотрела на меня. Взгляд стал мягче, но не жалостливым. За это спасибо.

— Видела пару раз. Он приходил сюда перед арестом Романа. Умный. Уставший. С глазами человека, который уже понял, что правду не отнести туда, где её должны принять.

— Он говорил обо мне?

— Нет. При мне - нет.

Глупо, но я почувствовала укол разочарования. Потом сразу разозлилась на себя. Ну конечно, он не обязан был говорить обо мне всем оборотням стаи. Но после слов Громова, после сна, после «Лисы» на странице хотелось найти следы себя в той части его жизни, где он исчезал. Хоть какие-то.

Марта, кажется, заметила.

— Он носил в бумажнике детский рисунок, - сказала она.

Я подняла глаза.

— Что?

— Маленький. Дом, три человечка, рыжая кошка, хотя, возможно, это была собака. Рисунок был сложен вчетверо. Он доставал бумажник, когда искал пропуск, и я видела.

Я села очень ровно.

Я помнила этот рисунок.

Мне было шесть. Мы тогда жили ещё в другой квартире, и у меня была мечта о рыжей кошке, хотя мама говорила, что у нас аллергия на кошек и вообще сначала научись убирать игрушки. Я нарисовала дом, маму, папу, себя и рыжую кошку размером с лошадь. Папа сказал, что кошка получилась боевой, и забрал рисунок «на удачу». Я думала, он потерял его через неделю.

— Он носил его? - спросила я.

— Да.

Горло снова сжалось. Как же неудобно. Ненавидеть человека было проще, пока не вспоминалось, что он носил детский рисунок в бумажнике.

Громов смотрел в стол.

Не на меня. Не на Марту. В стол. И я вдруг поняла, что он тоже слышит это впервые. Про рисунок. Про маленькую меня в бумажнике отца. И почему-то от этого стало легче. Мы оба собирали Андрея Светлова из осколков, которые кто-то разбросал между Бюро, стаей, книгой и памятью. У него был один набор осколков. У меня другой. Вместе они пока всё равно не складывались, но хотя бы перестали быть совсем одинокими.

— Ладно, - сказала я, заставляя голос звучать ровнее. - Что с вторым замком? Как мы ищем память и не открываем двери непонятно кому?

Павел Игоревич оживился.

— Есть процедура контролируемого воспоминания.

Все одновременно сказали:

— Нет.

Я - потому что слово «процедура» уже вызывало у меня желание бить кружки. Громов - потому что, видимо, знал, чем такие процедуры заканчиваются. Марта - потому что была умной женщиной. Орлов - потому что после ночи и так хотел дожить до обеда. Даже Савельев сказал «нет», что особенно ценно, потому что медицина в этом доме пока была единственной адекватной формой насилия.

Павел Игоревич опустил планшет.

— Я просто сообщил.

— Хорошо, - сказала Марта. - Сообщил. Теперь забудь.