Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 69 – Ксения Соболева

Семь дней с чудовищем.

Семь дней, чтобы понять, кто именно открыл клетку.

Семь дней, чтобы решить, мой отец был предателем, жертвой или человеком, который слишком хорошо спрятал правду.

Семь дней рядом с альфой, который называл меня шумной, ловил серебряные иглы, терпел боль молча и почему-то смотрел на меня так, будто в этом сломанном дне я была не случайностью, а смыслом, который он пока не хотел признавать.

Я опустила взгляд на браслет.

— Ненавижу магию, — сказала я.

— Это не магия, — ответил Громов.

— А что?

Он посмотрел на огонь, который медик наконец развёл в камине, чтобы прогреть дом.

— Связь.

— Ненавижу связь.

— Лучше.

— Ничего не лучше.

— Посмотрим, малы…

Он осёкся.

Я медленно подняла голову.

— Что?

Громов посмотрел на Павла Игоревича, который тут же сделал вид, что не слышал почти-нарушение протокола.

— Ничего, Елизавета Андреевна.

Я улыбнулась.

Впервые за весь день — почти по-настоящему.

— Учитесь, Роман Владимирович.

Он посмотрел на меня через комнату, усталый, раненый, опасный, невозможный.

— Семь дней, — сказал он. — Научусь.

И почему-то именно от этой фразы мне стало страшнее всего. Потому что за семь дней, как выяснялось, можно было не только найти врагов, поднять старые контуры и выкопать правду из могилы чужих документов. За семь дней можно было привыкнуть к тому, к чему нельзя привыкать. К голосу за стеной. К чужому теплу в пределах допустимой дистанции. К тому, что чудовище сидит у камина и молча держит дом, пока ты пытаешься понять, когда именно твоя жизнь перестала быть твоей.

А где-то за стенами старого дома, за двором, за воротами, за мокрым городом и серым вечером, кто-то уже знал, где мы. И наверняка улыбался не хуже тех мёртвых детей на лестнице.

Только теперь у меня тоже было кое-что, чего утром не было.

Злость.

Кот.

Отец на старой фотографии.

И чудовище на семь дней, которое пока что оказалось опасным не только для меня. Оно было опасным для тех, кто решил, что я удобная ошибка в протоколе.

Глава 5. Моя комната, мои правила

Ночь в старом доме стаи наступала не так, как в обычной квартире. У меня дома вечер всегда приходил бытовыми признаками: соседи начинали хлопать дверями, кто-то сверху двигал мебель с упорством человека, который ищет под ламинатом клад, Барсик устраивал традиционный концерт у миски, холодильник вздыхал на кухне, а в окне отражалась я сама - растрёпанная, уставшая, в растянутой домашней футболке, с телефоном в руке и святой верой в то, что если лечь спать пораньше, жизнь завтра станет менее идиотской. Здесь же ночь не приходила, а занимала позиции. Она просачивалась в узкие окна, ложилась в углы густыми пятнами, поднималась по лестнице, где ещё недавно стояли кровяные дети, и собиралась под потолком так, будто дом был не зданием, а старым зверем, который наконец закрыл глаза, но продолжал слушать. Даже огонь в камине не делал его уютным. Огонь только показывал, сколько в этом доме тени.

После нападения все резко стали деловыми. Это, кажется, универсальная реакция взрослых людей на ужас: если нельзя перестать бояться, нужно хотя бы составить список. Инесса Марковна составляла списки распоряжений, Орлов - списки постов охраны, Павел Игоревич - списки дополнений к актам, медик - списки запретов для Громова, а я мысленно составляла список причин, по которым сегодня должна была остаться в постели, притвориться больной и отправить в специзолятор Семёнова вместе с его жадностью до чужих степлеров. Список получался длинный, убедительный и абсолютно бесполезный, как большинство документов Бюро. Реальность уже случилась. Мой дом вскрыли. Меня пытались считать через ключ отца. В старом доме стаи стоял кровяной слепок, который давил на Громова голосами мёртвых детей. А теперь все вокруг обсуждали, где я буду спать, словно главный вопрос вечера состоял в выборе между подушкой и диваном.