Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 189 – Ксения Соболева

Гостиная замерла.

— С вами? - спросил Орлов.

— Нет, - ответила Инесса.

Её взгляд сместился на меня.

— С ней.

Мой браслет вспыхнул белым.

На столе рядом с золотым ключом проявилась тонкая серебряная линия, как царапина. Потом воздух над ним дрогнул, и прозвучал женский голос. Тот самый - мягкий, спокойный, ласковый, от которого хотелось немедленно закрыть все двери в доме и спрятать детей, даже если детей рядом не было.

— Елизавета Андреевна, - сказала Полянская. - Вы очень похожи на отца. Он тоже путал спасение с правом вмешиваться.

Громов поднялся.

Я подняла руку, не глядя на него.

Он остановился.

Я смотрела на серебряную царапину на столе.

— А вы, судя по всему, путаете опеку с похищением, - сказала я.

Тихий смешок.

— Слова. У вас всех так много слов. Свобода, выбор, согласие. А потом дети умирают от того, что взрослые не решились вовремя спрятать их от правды.

— Где вы?

— Там, где начинаются тихие семьи. Приходите, если хотите успеть до того, как они вспомнят сами.

— Особое мнение принято. Вам запрещены контурные действия на двадцать четыре часа.

Пауза.

Потом голос стал чуть теплее. От этого - страшнее.

— Бедная девочка. Вы правда думаете, что все дети в тихих семьях хотят быть спасены?

Серебряная линия исчезла.

Связь оборвалась.

Никто не говорил.

Потом Дина тихо сказала:

— Я уже ненавижу её больше, чем Маргариту Павловну. Это нормально?

— Да, - ответила я.

Громов смотрел на место, где исчезла серебряная царапина.

— Она не остановится.

— Знаю.

— Она хочет, чтобы ты пришла.

— Знаю.

— И ты пойдёшь.

Я посмотрела на него.

— Мы пойдём.

Он медленно кивнул.

— Мы.

Слово легло между нами ровно. Не как клетка. Не как приговор. Как решение.

За окнами старый дом стаи тихо гудел, будто соглашался. Барсик, до этого молча сидевший на столе, вдруг подошёл к золотому ключу, понюхал его, потом демонстративно сел рядом с ним, прикрыв хвостом серебряную царапину, которой уже не было.

— Вот, - сказала Дина. - Кот тоже за.

— Кот всегда за разумные вещи, - сказала я.

Громов посмотрел на Барсика.

— Он охраняет ключ.

— Он охраняет источник внимания, - возразила я.

Марта посмотрела на нас всех и коротко сказала:

— У вас двадцать четыре часа.

И этого оказалось достаточно, чтобы дом снова стал штабом.

Не убежищем. Не клеткой. Не архивом.

Домом, который готовился не дать чужим детям проснуться в одиночестве.

Глава 15. Чужой браслет

Двадцать четыре часа - это, конечно, гораздо лучше семнадцати минут. На бумаге. В реальности же двадцать четыре часа до того, как неизвестная женщина с голосом заботливой воспитательницы и повадками человека, который всю жизнь прятал детей в чужие судьбы, снова получит возможность трогать «тихие семьи», были не временем, а очередным видом пытки. Семнадцать минут хотя бы заставляют бежать, не думая. Двадцать четыре часа дают роскошь думать, а вместе с ней - роскошь представлять всё плохое, что может случиться, если ты подумаешь недостаточно быстро. И я, честно говоря, начинала скучать по тем временам, когда главной угрозой моему психическому состоянию была Маргарита Павловна с фразой «Светлова, зайдите после обеда».

Теперь Маргарита Павловна была уже не просто начальницей с цепочкой для очков и талантом превращать любой рабочий день в административное наказание. Теперь она была человеком, который подписал мой маршрут в «Северный контур», знал о парной вероятности, боялся за сына, уничтожил часть документов и всё же дал показания, когда этого сына вывели из-под угрозы. Это была очень неудобная форма вины. Не красивая, не чёрная, не такая, в которую можно ткнуть пальцем и сказать: вот зло, вот там, в углу, сожгите его вместе с папками. Нет, она была серой, служебной, человеческой. Сын, страх, приказ Виктора, подпись, надежда, что я окажусь слишком шумной, чтобы погибнуть. От таких объяснений хотелось не простить, а вымыть руки. Желательно с мылом, солью Марты и чем-нибудь ещё, что снимает с кожи чужие оправдания.