Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 161 – Ксения Соболева

— Знаю.

Но знание не помогало. Потому что форма была моей. Не страшной, не серебряной, не архивной. Домашней. Такой, какой память умеет быть только тогда, когда хочет, чтобы ты перестал защищаться.

Мы вошли.

И сразу стало тихо иначе. Шум канала, капли воды, дыхание Орлова и Луки остались где-то за дверью, но не исчезли полностью. Я чувствовала их как через стекло. Значит, мы были не совсем в комнате. Контурная капсула. Последний сектор. Место, где архив принял форму моей памяти, чтобы показать то, что осталось.

Павел Игоревич прошёл следом и едва не споткнулся о коврик у порога.

— Это… не должно быть так бытово, - прошептал он.

— Моё детство тоже так думало, - сказала я.

Громов стоял рядом, слишком большой для этой кухни. Он выглядел чужим здесь, как волк в школьном кабинете. И всё же связь держалась. Его присутствие не разрушало форму, но не давало ей полностью меня поглотить. Хорошо. Очень хорошо. Потому что в следующую секунду из комнаты вышел отец.

Не такой, как во сне. Не совсем живой. Не тень. Не морок Мертина. Я поняла это не сразу, но поняла. Он выглядел почти как в последние годы перед исчезновением: худой, уставший, в серой рубашке с закатанными рукавами, с тёмными кругами под глазами и той самой складкой между бровей, которая появлялась, когда он думал слишком долго. Но края его фигуры были чуть неровными, как у изображения, которое держится на слабом сигнале. Внутри груди, под тканью рубашки, мерцал золотистый узел. Не серебро. Не архив. Золото.

Он посмотрел на меня.

И я вдруг забыла все фразы, которые готовила. Все обвинения. Все вопросы. Все «как ты мог», «почему», «где ты был», «что ты сделал с моей памятью». Передо мной стоял отец. Не совсем живой. Не совсем мёртвый. И я снова на секунду стала той девочкой, которая ждёт, что он вернётся домой и мир перестанет быть сломанным.

— Лиза, - сказал он.

Не Лиса.

Лиза.

И этим почти убил.

Я не пошла к нему. Это было первое настоящее усилие. Я осталась на месте, у двери, рядом с Громовым, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь.

— Что ты такое? - спросила я.

Отец вздрогнул. Не от страха. От боли.

— Остаток выбора, - сказал он.

— Нормально объясни.

На его лице мелькнула слабая улыбка. Настоящая. Знакомая.

— Да. Это точно ты.

— Не надо.

Улыбка исчезла.

— Хорошо. Я не жив, Лиза. Не так, как ты хочешь. Тело умерло давно. В ту ночь, после южного хода. Мертин забрал часть моей памяти, часть доступа, пытался забрать всё. Я успел спрятать реестр и часть себя в последнем секторе, чтобы когда-нибудь свидетель крови смог открыть его не через архив, а через выбор.

Я слышала слова. Тело умерло давно. Тело умерло. Давно. Всё. Вот оно. Ответ. Не мёртв не совсем - значит, мёртв телом, жив остатком. И какой бы готовой я себя ни считала, внутри всё равно что-то оборвалось.

Я не заплакала. Слёзы почему-то не пришли. Только пустота. Очень белая, чистая, почти спокойная.

— Значит, ты мёртв, - сказала я.

— Да.

Громов рядом едва заметно выдохнул. Я не смотрела на него, но почувствовала: для него это тоже удар. Не такой, как для меня, но удар. Он всё ещё искал Андрея Светлова. Союзника, который не пришёл. Человека, чьё исчезновение стало началом его падения. Теперь ответ стоял перед нами в форме кухни и говорил: тело умерло давно.