Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 160 – Ксения Соболева

— Или Мертин под его почерк, - заметил Орлов.

— Нет, - сказала я.

Все остановились.

Я сама удивилась своей уверенности.

— Нет. Это отец. Не знаю как объяснить. Он всегда соединял линии вот так. Слишком резко в конце, будто торопился, но всё равно точно. Я видела это в его схемах. На листах. На рисунке. Это он.

Громов посмотрел на стену и едва заметно кивнул. Не как человек, который просто верит. Как человек, который принимает моё узнавание как факт.

Мы пошли дальше. Проход закончился маленькой круглой камерой. В центре стояла дверь.

Не металлическая, не архивная, не похожая на предыдущие. Деревянная. Простая. Старая. Такие двери могли быть в деревенском доме, в старой квартире, в комнате ребёнка. Светлая, чуть потемневшая от времени, с обычной ручкой. На ней не было печатей. Не было рун. Не было надписей. Только на уровне глаз кто-то процарапал маленькую букву.

Л.

Я остановилась.

Громов встал рядом.

— Это она, - сказал Павел Игоревич. Голос у него стал почти благоговейным. - Дверь с именным контуром.

— Она не в последнем секторе? - спросил Орлов.

— Возможно, это и есть вход в последний сектор. Андрей сделал обход через старый узел.

— Сколько времени? - спросил Громов.

Павел посмотрел на таймер.

— Девять минут до конца окна.

— Быстро, - сказал Орлов.

Я подошла к двери на шаг. Браслет вспыхнул золотисто-белым. За дверью было тихо. Слишком тихо. Но не пусто.

— Что делать? - спросила я.

Павел открыл рот, но Громов ответил первым:

— Назвать себя.

Я посмотрела на него.

— А вы?

— Я подтвержу.

— Как?

Он подошёл ближе, но не встал передо мной. Рядом. Плечом к плечу, но чуть позади, оставляя мне дверь.

— Как сказал ночью.

Я положила руку на ручку. Не нажала. Просто коснулась. Дерево было тёплым. Настоящим. Я закрыла глаза.

В голове сразу поднялись имена. Лиса. Светлова. Дочь Андрея. Свидетель крови. Гарант. Носитель. Девочка, которая забудет. Женщина, которую надо защитить. Ключ. Дверь. Пара. Ошибка. Возможность. Всё это было правдой частично. Всё это могло открыть не ту дверь.

Я вдохнула.

— Я Елизавета, - сказала я. - Просто Елизавета. Я не ключ. Не запись. Не чужая гарантия. Не ошибка в протоколе. Я пришла сама. Я открываю дверь, потому что выбираю узнать, что осталось, и выбираю не отдавать свой выбор архиву, Бюро, отцу, Мертину или связи.

Дверь дрогнула.

Но не открылась.

Громов рядом тихо сказал:

— Я, Роман Громов, признаю: она действует своей волей. Не моей. Не связью. Не страхом. Я стою рядом не как хозяин, не как поводок, не как тот, кто выбирает за неё. Я стою рядом, потому что она позволила.

Браслет на моей руке вспыхнул так ярко, что золотистый свет лег на дверь. Серый след третьего замка стал почти чёрным, потом золотым, потом снова серым. Дверь глубоко вздохнула.

Да, именно вздохнула.

И открылась.

За ней не было архива.

За ней была кухня нашей старой квартиры.

Я стояла на пороге, всё ещё держась за ручку, и видела утренний свет, стол у окна, занавеску, старый чайник, рисунок с рыжей кошкой под стеклом, чашку с недопитым чаем. Всё было слишком настоящим. Запах пыли, бумаги, немного яблок, маминых духов, отцовского табака, который он якобы бросил, но всё равно иногда пах им после работы. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

— Это форма, - сказал Громов тихо за спиной.