Книга Невеста по ошибке для альфы из клетки, страница 132 – Ксения Соболева

— Сначала обоих на кухню, - отрезала Марта. - Там свет, вода, стулья и меньше желания умирать героически на пороге. И кот не будет мерзнуть из-за ваших драм.

Барсик, словно подтверждая, что его комфорт важнее любого архива, громко мявкнул и первым развернулся обратно в дом. Мы пошли за ним. Так, наверное, и должен выглядеть настоящий порядок вещей: не альфа ведёт стаю, а кот ведёт всех туда, где тепло.

Внутри дом встретил нас иначе, чем перед выездом. До архива он был штабом. После архива стал чем-то похожим на полевой госпиталь, кухню, суд и семейный скандал одновременно. В гостиной горел камин, на столе уже стояли чистые полотенца, миска с водой, медицинские инструменты Савельева, несколько кружек, чайник, тарелка с хлебом, какая-то еда под полотенцем и планшет Павла Игоревича, который, даже едва держась на ногах, всё равно машинально положил рядом с собой, как верующий кладёт икону. Лука тут же рухнул на стул и сказал, что если кто-нибудь сегодня ещё раз произнесёт слово «архив», он уйдёт жить в лес. Орлов сел только после того, как проверил, закрыты ли двери, кто у ворот, включён ли внутренний канал связи и не мигают ли браслеты у нас с Громовым опасным цветом. Убедившись, что они светятся белым с подозрительными тёмными линиями, он, кажется, хотел спросить, что это значит, но передумал. Мудрый человек. Не каждый вопрос нужно задавать до того, как всем дали горячее.

Савельев всё-таки добрался до Громова первым, потому что альфа, как выяснилось, за время побега из архива успел снова разорвать край раны. Не сильно, но достаточно, чтобы врач начал ругаться так тихо и профессионально, что даже Марта уважительно замолчала. Громов сидел в кресле у камина, сняв куртку и футболку с правого плеча, а Савельев проверял повязку. Я старалась не смотреть слишком внимательно, но глазами всё равно возвращалась к чёрно-красному следу серебра, к напряжённой линии шеи, к пальцам, сжавшим подлокотник. Через связь боль не била, как в прошлый раз, но была. Глухая, тяжёлая, фоном. Как низкая нота под всеми остальными звуками дома. И мне это не нравилось. Очень. Ненавидеть боль другого человека гораздо сложнее, когда она чуть-чуть проходит через тебя.

— Если ты ещё раз решишь открывать старые двери зверем при остаточном серебре в крови, - сказал Савельев, накладывая новую повязку, - я перестану тебя лечить и начну консервировать.

— Запишете как архивную единицу? - спросила я.

Все посмотрели на меня.

Я сама поняла, что шутка вышла плохой. Не по форме. По месту. Слишком свежая рана.

Но Громов вдруг тихо сказал:

— Только через Павла.

Павел Игоревич поднял голову, бледный, с чашкой в руках.

— Я бы отказал в регистрации.

И вот тут Лука рассмеялся. Нервно, устало, но заразительно. Потом Марта фыркнула, Орлов закры Стоп, тут опечатка "закры"? Need produce clean. Continue with fixed sentence.

И вот тут Лука рассмеялся. Нервно, устало, но заразительно. Потом Марта фыркнула, Орлов закрыл лицо рукой, Савельев пробормотал что-то про коллективное повреждение психики, а я вдруг поняла, что смеюсь тоже. Смех был кривой, почти болезненный, с острым краем, но он всё равно был смехом. Возможно, после подземного архива, где чужие звери хранились в стекле, любая глупая шутка становилась доказательством, что нас ещё не записали в полки. Живые люди шутят плохо. Архивы - нет.