Книга Светлая княжна темного рода, страница 21 – Евгения Зимина

Мы свернули на узкую, разбитую колею, уходящую в глухие, заброшенные земли на окраинах владений рода. Иллюзии лёгкости и блеска, мелькнувшие в саду Волковых, развеялись как дым.

Кибитка подпрыгивала на ухабах, а снаружи проплывал совсем иной мир. Не величественный город с синими фонарями, а убогие деревеньки с покосившимися избами. Поля, поросшие бурьяном. Худые, оборванные дети, перестающие играть у дороги и с опаской глядящие на наш кортеж с гербом Меньшиковых. В их глазах читался не страх перед могущественными магами, а какая-то усталая, привычная покорность.

Я видела женщин с вёдрами у общественного колодца, их лица были измождены тяжким трудом. Видела стариков, чинящих плетень, их спины были согнуты не годами, а безысходностью.

— Это… наши земли? — не удержалась я, обращаясь к одному из молодых воинов охраны, сидевшему напротив.

Он хмуро кивнул, глядя на деревню.

— Окраины. Те, что ближе к границам с Черноокими. Здесь постоянно стычки. То скот угонят, то амбары подожгут. Мужики кто в охране, кто погиб. Бабы да старики и тянут всё. Да дети.

Он сказал это без эмоций, как о чём-то само собой разумеющемся. Так и живут.

Внутри закипело что-то горячее и горькое. Я помнила роскошь приёмов, богатство убранства в поместье, дорогие одежды Ольги и Артёма. А здесь… здесь люди жили в нищете и страхе.

Впереди показалось большое, но убогое строение, похожее на старый амбар. У входа сидели несколько детей разного возраста. Их одежда была грубой и залатанной, но лица… лица были чистыми, а глаза слишком взрослыми для таких лет.

— Приют, — коротко бросил воин, следуя за моим взглядом. — Для тех, чьи родители на границе сложили головы. Старейшины содержат, как могут. Но… — он пожал плечами, и всё было понятно без слов.

В этот момент мимо нас на взмыленном коне пронёсся гонец и что-то крикнул Артёму, возглавлявшему колонну. Тот что-то резко ответил, даже не повернув головы в сторону приюта, и двинул коня вперёд, погоняя остальных. Его осанка, его пренебрежительный взгляд, брошенный на нищую деревушку, говорили красноречивее любых слов. Ему было плевать. Эти люди были для него пылью, расходным материалом.

В горле встал ком. Вся моя обида на род, все мечты о свободе вдруг показались мелкими и эгоистичными. Да, здесь меня ненавидели и использовали. Но эти люди… они гибли за нас. За наш род. И их дети росли в бедности, пока мы ели с серебра и играли в политические игры.

Внезапно кибитка остановилась. Дверь распахнулась, и на пороге возник мрачный слуга старейшины Матвея.

— Княжна. Вас просят в экипаж старейшины.

Сердце ушло в пятки. Я вышла и подошла к тяжёлой, тёмной карете Матвея. Он откинул занавеску на окне и жестом велел мне войти.

Старейшина сидел в темноте, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

— Садись, — произнёс он, когда карета тронулась. — Смотри в окно. И не отводи взгляда.

Я повиновалась. Мы ехали медленно, и за окном проплывало всё то же унылое полотно нищеты и заброшенности. Матвей не спускал с меня своего тяжёлого, изучающего взора. Он наблюдал за каждой моей эмоцией, за тем, как сжимаются мои пальцы, как губы складываются в тонкую ниточку от боли и гнева.

Так длилось примерно полчаса. Пока мы не миновали самое жалкое селение и не выехали на пустынную дорогу, ведущую уже к городу.