Книга Закон против леди, страница 117 – Юлия Арниева

— Смейся, — сказала я. — Это и правда смешно.

И тогда она захохотала: громко, взахлёб, согнувшись пополам и хватаясь руками за живот. Смеялась до икоты, до слёз, до колик в боку. Сползла по стене на пол, обхватила колени руками и продолжала хохотать, раскачиваясь взад-вперёд. А я смотрела на неё и думала: когда она смеялась вот так в последний раз? Давно, наверное. Очень давно…

Я отлепила прядь от губы, белок уже начал подсыхать и тянулся противными липкими нитями — и бросила в миску.

— Совсем не то, — сказала я. — Слишком гладко. Вот в чём проблема.

Мэри, ещё всхлипывая и вытирая слёзы тыльной стороной ладони, подняла на меня непонимающий взгляд.

— Что вы имеете в виду, госпожа?

— Настоящие усы не выглядят так. — Я ткнула пальцем в своё неудачное творение, плавающее в миске с остатками белка. — Они не аккуратные, не… — я поискала слово, — не театральные. Они небрежные. Неровные. Грязные даже.

Я задумалась, глядя в окно. Грязь. Небрежность. Что-то, что изменит контур лица, но не будет выглядеть как приклеенный парик…

Взгляд мой упал на свечу, стоявшую на столе. На тёмный нагар вокруг фитиля. На чёрные подтёки застывшего воска.

Сажа.

— Мэри, — сказала я медленно, — сходи на кухню. Принеси винную пробку. Любую, какую найдёшь.

Мэри, коротко кивнув, выскользнула за дверь и вскоре вернулась, крепко сжимая пробку в руке. Потемневшая от времени, пропитанная вином, она пахла чем-то кислым и затхлым.

Я взяла свечу со стола, поднесла пробку к пламени. Она занялась неохотно, сначала просто дымилась, выпуская тонкие струйки сизого дыма, потом край почернел, затрещал, обуглился.

— Что вы делаете? — шепнула Мэри, наблюдая за мной с суеверным ужасом, будто я занималась колдовством.

— Рисую мужчину, — ответила я, задувая пламя. Подождала, пока пробка остынет. Потом поднесла к лицу и осторожно, короткими штрихами, как художник наносит тени на портрет, провела по верхней губе. Потом по подбородку от нижней губы вниз, к шее. И по скулам, там, где у мужчин пробивается щетина к концу дня.

Растёрла пальцами, вбивая сажу в поры, размазывая границы, чтобы не было чётких линий. Добавила ещё немного на челюсть, на виски у края шляпы. Снова посмотрела в зеркало.

И увидела нечто совсем другое. Не дохлая гусеница. Не актёр погорелого театра. А молодой небритый человек. Трёхдневная щетина затемняла нижнюю часть лица, делая подбородок визуально тяжелее, челюсть шире. Грязь въелась в кожу, скрывая её предательскую нежность и её женственную мягкость.

— Ну как? — Я повернулась к Мэри, выпятив челюсть и сдвинув брови, как делают мужчины, когда хотят выглядеть грозно.

— Вы похожи на трубочиста, который сбежал со службы, — выдохнула она и, чуть помедлив, добавила. — Сэр.

— Отлично. — Я снова посмотрела в зеркало, поворачивая голову то влево, то вправо, оценивая результат с разных сторон.

Всё равно клеить волосы я бы не рискнула, даже если бы это выглядело убедительно. Первый же глоток пива растворил бы яичный белок, и мои усы уплыли бы в кружку на потеху всей пивной. А вот грязь и сажа… они в Лондоне повсюду. На лицах мальчишек-угольщиков, на руках рабочих с верфей, на щеках извозчиков после долгого дня под дождём и пылью. Никто не обратит внимания на ещё одну чумазую физиономию. Здесь это норма, а не исключение.