Книга Клятва Хана, страница 94 – Наташа Айверс

Ли Юн молча смотрела, затем прошептала:

— Видишь? Даже он — шаман, хранитель традиций — сидит и слушает. Понимает: если мы не научим их читать, кто будет вести переговоры с Китаем? С Согдом? С Чачем?

Баянчур не ответил. Он смотрел на детские лица — покрасневшие от мороза, иссечённые ветром, но живые. Там не было страха. Была жажда — не боя, а знаний.

— Знаешь, когда я впервые задумался о реформах? — вдруг спросил он. — Не когда стал ханом. И даже не когда ты заговорила об этом.

Он прижал ладонь жены к своей груди — вспоминая. На мгновение замолчал, глядя вдаль. Потом повернулся к ней.

— Это было в одну зимнюю ночь. Мы с отцом возвращались с охоты и остановились на постой — в караван-сарае, что построили китайцы. Стены — из глины, крыша — ровная, внутри тёплая печь. А в углу — низкий стол. На нём лежали свитки. Настоящие. Бумажные. Не узлы, не кожаные бирки, не дощечки с зарубками — а письмо. И читал их не жрец, не чиновник, не старейшина. Мальчишка. Лет девяти. Сын караванщика. Он сидел у огня и читал — на двух языках. Свободно. Словно дышал.

Он поднял руки, осторожно взял её лицо в свои ладони — как нечто хрупкое. Ли Юн не отстранилась. Их лбы соприкоснулись.

— А потом… появилась ты. Как ответ, — тихо произнёс он.

Он поцеловал её в висок — медленно, сдержанно, шепнув на ухо:

— И с тобой всё стало возможным.

Ли Юн не питала иллюзий. Как бы ни менялся уклад, сердце каганата по-прежнему билось в ритме кочевого воинства. Клинки по-прежнему были наточены — но рядом с ними теперь лежали перья.

И когда на Совете старейшины плевали в её сторону, она знала — плевали не в неё. А в перемены. В то, чего не понимали. И потому — боялись.

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Весна 746 года.

Внутри шатра было полутемно. Жаровня почти догорела, лишь угли алели под пеплом, слабо освещая лежанку у дальней стены. Воздух стоял тяжёлый — запах трав и болезни. Элетмиш Бильге-каган сидел, опершись спиной о подушки, укутанный шкурами. Лицо его посерело, губы растрескались, дыхание было прерывистым.

Возле него, на коленях, хлопотала Ли Юн. Поправляла покрывала, меняла повязки, подсовывала мех под плечи, пытаясь согреть тело старого канага, который слёг в конце зимы от простуды.

— Нужны горячие камни, — подхватилась она. — И пойду к торговцам — мне нужен женьшень и жгучий перец, чтобы вытянуть жар наружу.

Баянчур стоял у входа. Он молча пропустил жену, сжал её ладонь в знак благодарности, придержал полог и кивнул Таскилю. Тот сразу же последовал за Ли Юн — с тех пор как оправился, он почти не отходил от неё, сопровождая и охраняя повсюду.

Баянчур шагнул внутрь шатра отца. Ткань полога опала за его спиной, отсекая шум снаружи. Внутри стояла глухая тишина, и в ней было слышно, как каган хрипло вздохнул.

— Что с тобой, отец? — спросил хан, опускаясь на колени рядом. — Жена говорит, после ранения ты пошёл на поправку… но всё твердит, что болезнь тебя гложет, кашель не отпускает. Боится, что это не просто зимний недуг. Хочет написать в Поднебесную, послать за лекарем.

— Не смей, — прохрипел каган.

Он закашлялся. Прислонил тряпицу ко рту, и на белой ткани проступила тонкая алая полоса.

Баянчур нахмурился.

— Ты харкаешь кровью.

— С прошлой зимы, — выдохнул старик.

Снаружи шумел ветер, а внутри стало так тихо, что слышно было только натужное дыхание кагана.