Книга Клятва Хана, страница 48 – Наташа Айверс

Кровь. Слизь. Плёнка на лице. Младенец лежал в её ладонях — без движения. Ли Юн обмотала ладонь платком, протёрла младенцу рот и нос, очищая от слизи. Младенец не дышал.

Она вспоминала уроки Бо Лао и медицинский трактат «Бэйцзи цицзю фан», который он заставлял её изучать. Ли Юн осторожно перевернула ребёнка вниз головой, поддерживая под грудь. Лёгкие, частые похлопывания по спине. По пяткам. Тёплый воздух вокруг дрожал, но он всё ещё не издавал звука.

— Дыши… — прошептала, вспоминая учения даосов. — Дыши, как я.

И поднесла губы к губам ребёнка. Выдохнула — мягко, с теплом. Один раз. Второй. Ничего.

Ли Юн встряхнула младенца чуть сильнее. Потом снова — похлопывания.

Снова. И снова. Вдыхала — и выдыхала в крохотный рот. Раз. Два. Похлопывания. Опять и опять. Потеряв счёт времени. Работая машинально, словно её руки двигались сами, а она лишь шептала: «дыши… дыши…»

Малыш задвигался. Захрипел. Потом — всхлип. Дрожащий, рваный. И вдруг — крик. Пронзительный. Живой.

Кюнчи села прямо на пол — там, где стояла, тяжело опираясь на руки. Не на женщину смотрела, не на ребёнка. На Ли Юн.

Долго. Молча. А потом хрипло проговорила:

— Ты не просто… улуг жолдашы катын… великая помощница в пути жизни…

Почти шепотом закончив:

— Небо благословило нас, послав ту, чьё дыхание оживляет… Тенгри элчиси.

Муж женщины упал на колени. Хан стоял у входа, не двигаясь.

В воздухе повисла тишина. Даже пламя очага будто стало мягче, тише. Кто-то за пределами юрты всхлипнул.

Баянчур смотрел на жену. В её лице не было ни гордости, ни страха. Только усталость и внутренняя тишина. Он знал — если дать слову о Тенгри элчиси разойтись, оно будет жить отдельно от неё. Её имя станут шептать у очагов, детям будут класть на лоб золу с её следа, звать к умирающим. Но если в следующий раз она не сможет спасти — её проклянут. Скажут, не захотела. Или обидела духов. А потом отвернутся. Или уничтожат — чтобы отвести беду от рода.

Он не позволит этому случиться.

Хан шагнул вперёд.

— Эти слова останутся здесь, — тихо, но твёрдо. — Кто их повторит — повторит их в последний раз.

Сказал это не только кюнчи — всем, кто мог слышать.

— Закончите без нас, — добавил уже строже.

Он протянул Ли Юн руку.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Когда они вышли из юрты, над ставкой уже висел тонкий, желтый полумесяц. Вокруг царила тишина.

Где-то вдали запоздало послышался топот — возможно, это был шаман, спешивший к юрте кюнчи. Но его уже никто не ждал.

Возле выхода стояли десятки воинов и женщин. Никто не спросил и никто не окликнул. Только склонили головы в знак уважения, когда мимо проходили хан с женой, погруженные каждый в свои мысли. Он не знал, о чем думала Ли Юн. Сам же он мысленно твердил одно и то же:

«Я буду защищать её. Я всегда буду рядом. Никто не причинит вреда ей — моей жене.»

Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.

Баянчур проводил жену до шатра, а сам остался снаружи. Вернулся к кострам, где его ждали воины. Тени багатуров колыхались на внешних стенах юрт. Один пытался что-то спросить, но хан лишь поднял руку:

— Спать. Всем.

Голос был низким, ровным. Никто не осмелился ослушаться. Даже старый Улугбек, привыкший ворчать, склонил голову и молча ушёл.

Баянчур постоял немного, всматриваясь в ночь.