Книга Клятва Хана, страница 47 – Наташа Айверс

Ли Юн мельком взглянула на мужа — он слушал внимательно, но глазами следил за женой.

Она прошла внутрь. Молча. Опустилась рядом с женщиной. Осторожно коснулась запястья. Пульс — тонкий, нитевидный. Ноги — ледяные. Губы — серые.

— Ци уходит, — прошептала она на китайском, скорее себе.

Кюнчи склонилась ближе, не поняв слов, но услышав интонацию. Хмуро сдвинула брови.

Ли Юн поднялась. Не сказала ничего — просто встала и вышла.

Один из мужчин попытался остановить её у выхода:

— Что она…?

Но Баянчур шагнул вперёд, встав между ними.

— Пусть.

Он не повысил голос, но в тоне не было ни тени сомнений.

Женщины у входа переглянулись. Одна — молодая, с круглым лицом — прижала ладони к губам и заплакала.

Один из старших воинов глухо сказал:

— Приведите шамана.

Один из мужчин кивнул и исчез в темноте.

А Баянчур шагнул за женой. Не окликнул, не спросил — просто пошёл рядом, как щит. Они молчали, но шагали в унисон.

У входа в шатёр он придержал полог, как это делают не ханы, а мужья. Она вошла первой. Хан же, как только убедился, что она внутри, вернулся к юрте роженицы.

Костры начинали гаснуть. Воздух стал холоднее и жёстче. Над ставкой повисла напряжённая тишина: все знали, что смерть бродит где-то рядом.

Баянчур стоял в стороне, чуть в тени, будто не решался вернуться под полог. Он молчал. Лицо его было непроницаемым, но пальцы на поясе двигались — еле заметно, будто отмеряли шаги времени. Он сжимал челюсть, словно хотел что-то крикнуть — себе, судьбе, небу. Но молчал.

Когда послышались шаги за спиной — он не сразу повернулся, решив, что пришёл шаман. А когда повернулся, замер, не двигаясь.

Ли Юн вернулась.

Уже в другой одежде — в тёмной подпоясанной тунике. С волосами, убранными под платок. В руках у неё был свёрток: нож, платки, кожаная тряпица с иглой, сушёные листья полыни и зола в маленькой керамической банке.

Баянчур застыл. На миг — действительно застыл.

Он смотрел, как она идёт к нему — не торопясь, не оглядываясь. С прямой спиной и лицом, на котором нет ни страха, ни сомнений.

Его жена.

Не наложница, не игрушка, не чужая — воин в тонкой коже. Женщина, несущая жизнь, где другие сдались.

Он лишь кивнул, не доверяя голосу. Потом сам откинул полог.

— Иди.

И она вошла. Уже не как чужая.

Как та, кому отдают самое страшное — надежду, которую уже отпустили.

Она взяла меховую подстилку, свернула ее в валик, подложила под грудь женщины и подняла её на колени.

Рядом повитуха охнула:

— Так нельзя! Так не рожают!

Ли Юн села сзади, придерживая женщину, и начала разжигать жаровню. Поняв, что она хочет, хан кинулся ей помогать. Она подкинула полыни и сушёного дягиля — пусть горит. Пусть греет.

Пальцы нащупали точки: внизу икр, на пятках, на пояснице. Она прижгла их раскалённой палочкой с золой.

Женщина вскрикнула. Снова потуги. Схватка. Стон. Потом — ещё одна.

Лицо роженицы заливали пот и слёзы. Её тело билось, словно животное в силках. Несколько сильных схваток — скользящее движение. Малыш.

Но синий. Без дыхания. Пуповина — дважды обвивает шею.

— Нет… — выдохнула старуха. — Всё.

Но её никто не слушал. Отец и мать, затаив дыхание, смотрели на Ли Юн. Та уже держала нож, обмотанный полосой кожи. Она поднырнула под пуповину быстро и уверенно — раз, другой. Разрезала.