Онлайн книга «Белокурый. Король холмов»
|
Ушат помойной воды обрушился на Бастарда Додда, он заворочался, застонал и сделал попытку сесть. Один глаз его заплыл кровью, второй, прищурясь, уставился на огромную черную фигуру старшего Хепберна, возвышающуюся над ним. — Ты! — сказал Додд с глубокой, спокойной ненавистью узнавания и сплюнул тому под ноги. — Ты, Болтон… — Я, — согласился лорд Болтон не менее спокойно. — Добро пожаловать в Хермитейдж-Касл. Эдди Додд, именуемый Додд-Ублюдок, ты взят за убийства и грабеж на землях Средней Марки королевства Шотландия. Ты умрешь завтра… или сегодня, если граф Босуэлл, Хранитель Марки, помилует тебя быстрой смертью. Граф Босуэлл стоял в самом темном углу, привалившись спиной к стене, и ничем не обнаруживал своего присутствия. И по спине его от старых камней или от слов дяди бежал холодок. — Если можешь — молись, — продолжал Болтон, — я дам тебе время умиротворить душу, однако у нас нет капеллана для исповеди. Я все сказал. Желаешь покаяться за содеянное — говори. — Да пошел ты, — отвечал Додд с редким самообладанием. — Не мне каяться перед шотландскими свиньями. Я резал вас всласть десять лет, и буду резать еще — потому что ребята меня не бросят, по камушку растащат этот ваш сарай. И клал я на твоего графа… Катберт молча перехватил Додда за горло — тот захрипел и закашлялся, а потом и заорал, потому что палач молниеносно снял ножом с его языка полоску кожи, и кровь побежала из искривленного болью рта. — Напрасно, — заметил Болтон, — напрасно ты отказался от милости нашего господина. Парни, вяжите-ка его к «исповеднику»! «Исповедник» был обычным креслом из крепкого дуба, тяжело срубленным, обитым железом, открывавшим для палача свободный доступ ко всем членам привязанного к нему обреченного. Кроме того, под седалищем можно было развести огонь для поджаривания… — И — тиски для больших пальцев! — продолжил старший Хепберн. Похоже, ему даже не было нужды в услугах кривого палача, сказал себе Белокурый, и без Катберта знает, куда нажать. Он не вмешивался и по-прежнему молчал, дав дяде полную волю в черной работе. А тот действовал хладнокровно, без удовольствия, но и без брезгливости, словно нет ничего, более обычного, чем каленое железо, шипящее глубоко в человеческом теле. — Огня! — приказал Болтон, и Катберт вновь вложил ему в руку раскаленный прут. Крики, которые неслись с «исповедника», терзали слух, но не вызывали жалости. И не были Белокурому в новинку — он слыхал подобное на публичных казнях в Сент-Эндрюсе, хотя тогда уже, двенадцатилетним, по возможности предпочитал, чтобы его особу представляли либо епископ Брихин, либо чиновники приората. Но теперь это происходило близко, возле самых глаз, возле ноздрей, куда бросался смрад паленого, острый запах мочи, сладковатый — пролитой крови. И то, что происходило, пока что было обычной местью, око за око, и мало имело общего с правосудием. «Спроси его об этом сам». Белокурый остановил Болтона еле слышным приказанием… — Зачем ты убил девочку столь зверообразно? Явление Патрика из-за спины Болтона произвело на Додда самое странное впечатление — он перестал орать и осклабился разорванным ртом. Босуэлл, одетый в черное, не произнесший ни звука до сей поры, обладал внешностью, которая разом обеляла в человеческом сознании всё — вроде того, что не может юноша с лицом архангела, светлыми райскими кудрями, ясным взглядом споспешествовать дурному, злобному, губительному. И это было ошибкой, потому что последнее, что зачастую видели эти люди — облик прекрасной, но неумолимой смерти. И еще Додда сбил с толку этот чистый английский выговор. |