Книга Белокурый. Король холмов, страница 275 – Илона Якимова

Босуэлл кивнул, помолчал, бегло улыбнулся:

— Хвала Творцу Всемогущему, в наших краях куда более принят добрый удар даги, нежели отрава, а в ваших — я не собираюсь надолго задерживаться… Хэмиш! — МакГиллан возник, словно из-под земли. — Отправь Молота в Каннареджо, пусть найдет денег честно заплатить этому человеку…

— Не стоит беспокойства, ваша милость, — молвил Бен Дауд, останавливая жестом МакГиллана, и по устам старика вновь прошла та же вечная улыбка бессмертного, — я сберегу ноги вашего слуги и деньги своей семьи… ибо вас ссужает ими мой троюродный племянник Авраам. Мне щедро заплачено за все, что я сделал уже, и что сделаю впредь.

Левая бровь Белокурого дернулась вверх.

— И кем же? — осведомился граф, хотя и догадывался об ответе.

— Монной Фаустиной Фриули. Она велела передать вам пожелания здравия духовного и телесного, и творит молитвы о вашем выздоровлении… и, да будет позволено мне сказать, ведь я слыхал ваши самые первые слова… если бы она взялась за дело сама — уверяю вас, ваша милость, никто и никогда не догадался бы о причинах вашей кончины.

Он выздоравливал медленнее и дольше, чем предполагал, и куда быстрей, чем ожидал от него навещавший его еврейский лекарь. Пьетро предложил остаться, и Патрик не стал отказываться, хотя взбалмошный быт Аретино порой и подогревал в нем желчь. Приходя в себя, он всегда нуждался в собеседнике, и тут Пьетро был куда лучше его немногословных рейдеров.

— Кому, вы думаете, следует загнать дагу в брюхо? — первое, что спросил он о произошедшем, поднявшись с постели, но продолжая обременять собой гостеприимство писателя.

— А кто его знает, — честно отвечал тосканец. — Ведь есть же у вас враги, друг мой, кто был бы рад вашей гибели?

Враги эти отсюда, из сердца венецианской лагуны, казались пустым воспоминанием, вроде минувшего больного бреда.

— Есть… но едва ли они выбрали бы такой способ сквитаться.

— А ведь есть и те, кто безумно влюблен в монну Фриули…

Патрик Хепберн задумчиво смотрел на собеседника и темный, неприятный огонек загорался в его глазах:

— Неужели высокородный братец распутной монахини? Старик-француз совсем не подходит на эту роль.

— Нет, — отвечал Пьетро. — Как по мне, так это милейший Роберто, ваш добрый приятель.

— Перуцци? Он? С чего вы взяли?

— Он — флорентиец, — произнес Пьетро так, словно это все объясняло. — Порода известная… но вы сами виноваты, мой друг, не меньше, чем я, направивший вас туда — она же предупреждала?

— Ну, — Белокурый поморщился, — сам я не стал бы убивать ради благосклонности содержанки, а потому, каюсь, не принял ее слова всерьез.

— Не ради благосклонности, — поправил Пьетро, — а из ревности… Бог мой, это же проще простого, вы и сами наверняка не раз желали смерти сопернику в нежной страсти, если и не приводили желание к исполнению, разве нет?

Босуэлл стоял, опираясь на каминную доску — все в тех же тряпках, как ввалился к Аретино больным, только выстиранных и вычищенных слугами. Могучий торс, крепкая, смуглая от южного солнца выя, на которой поблескивает цепочка шейного крестика, до платины выгоревшая грива забрана шнурком в хвост на затылке, брови чуть сведены к переносице, сощуренные синие глаза… белая нательная сорочка, расшитая черным шелком, подхваченный ремнем на бедрах «гордон хантли». Он был бледней обычного после двух недель в постели, но снова живой, теплый, настоящий, настолько подлинный, насколько это возможно при такой красоте — тосканец в очередной раз поразился совершенству Господнего творения, любуясь им.