Книга Белокурый. Король холмов, страница 224 – Илона Якимова

— Разве? — Босуэлл посмотрел на нее одним из тех своих странных взоров, которые словно снимали стружку с души. — И вы бы променяли долину Луары на овеваемую всеми дьявольскими ветрами скалу Стерлинга? О, мадам, как шотландец — я в восхищении.

Невыносимо разговаривать с мужчиной, который знает все условности приличного придворного поведения, но не пользуется ни одной. Но больше о красотах его родной страны королева Босуэллу не рассказывала.

Зато король Джеймс, что куда существенней, оценил ее попытки восхититься Шотландией:

— Дорогая моя, это только начало вашего царствования, — отвечал он с улыбкой, — а вас ведь еще ждут в Фолкленде, Стерлинге, Эдинбурге…

— Пока мне хорошо и здесь, мой милый супруг, — отвечала Мария де Гиз, — Сент-Эндрюс — восхитительное место, я бы охотно осталась здесь подольше.

— Вот Патрик, — кивнул Джеймс на кузена, — разделит с тобой эти восторги, наверное… он ведь вырос здесь, в этих самых стенах. Родня привезла его к покойному приору, когда его отец лег на Флоддене подле моего.

И отчего только эти чертовы молодожены постоянно стремятся вовлечь его в разговор? Неужели им уже самих себя не хватает? Отчасти Босуэлл был прав: молодожены так недавно увидели друг друга во плоти, что им проще было вести разговор не наедине, но вместе с кем-либо из ближнего круга.

— Это правда, вы выросли здесь? А как вы жили? — спросила его Мари, в свою очередь, с живым интересом.

Белокурый пожал плечами. Ему нисколько не хотелось сейчас погружаться в воспоминания при короле и всем честном народе, это делало его немного более уязвимым, чем обычно, а он ни в ком не терпел уязвимости.

— Читал, школярствовал спустя рукава, носился по замку, учился владеть оружием, устраивал сотни пакостей — вон, Хантли подтвердит — выводил из себя прадеда-приора… да мало ли в детстве занятий на каждый день!.. Ждал мать — она приезжала раз в месяц, и ждал ее я весь этот месяц…

— Вам ее не хватало?

— Очень.

При этом думала королева про своего первенца.

Повисла пауза.

Да, припомнил Белокурый, она ведь оставила во Франции двухлетнего сына… может быть, навсегда. И внезапно он ощутил укол острой жалости к женщине, щадить которую был ни в малой степени не намерен. И в тот же миг королева попыталась совладать со своим дрогнувшим сердцем, ибо корка всегдашней бесстрастности на красивом лице графа Босуэлла на краткое мгновение раскололась и изнутри синих глаз прожженного рейдера, матерого приграничного волка глянул на королеву рано разлученный с матерью очень одинокий мальчишка.

Герцог Гиз, покидая гостеприимную Шотландию, имел долгий разговор с дочкой — теплый, без отеческой суровости, с обещаниями приехать вновь, а то и привезти герцогиню, если мадам Антуанетта все же решится вверить себя превратностям морского путешествия. Герцог говорил долго, большей частью, о важности ее нового положения — в том числе, для Франции, о том, как ей следует скорейше приобрести любовь супруга и родить ему наследников, о том, как необходимо вести себя в частной жизни и в жизни публичной… прерываясь затем лишь, чтоб уточнить: это прописные истины, а она, Мари, его старшая дочь, его любимица, уж конечно, в достаточной степени искушена и умна, чтоб помнить их и следовать им без напоминаний. Он был несколько зануден, но любившая отца Мари терпеливо сносила многословие герцога, и лишь легкая улыбка на устах время от времени выдавала ее истинные чувства. Среди прочего Клод высказался и о ближнем круге короля. Июльская теплынь врывалась в узкое окно старого замка, со двора раздавался гомон слуг, желто-красные — ливреи короля, черные — ливреи королевы, которые паковали тюки вещей… собирался долгий поезд повозок, сперва — в Кьюпар, затем в Фолкленд, куда Его величество желал поспеть к красотам ранней осени. Высокий, подтянутый красавец с седыми висками — Мари изо всех сил гнала от себя неприятную мысль, что через два дня отец покинет ее, а с ним и большая часть ее свиты, и только в сердце останется место для родной Франции. Несмотря на расточаемые ею супругу восторги, новое королевство выглядело холодным, сырым, неприютным, а люди — куда суровей любивших ее лонгвильцев.