Книга Белокурый. Король холмов, страница 216 – Илона Якимова

Как бы то ни было, он упустил момент. В передних покоях, за дверью, послышался шум шагов, лязг металла, сменялся караул, и голос дежурного, Роберта Максвелла, отдающего команды, звучал глухо, как бы сквозь плотное сукно… Король внезапно пробудился, поднял голову, открыл пьяные глаза, затем глубокий ужас отразился на лице его при виде возвышающегося над ним кузена — и Джеймс вжался в высокую спинку кресла:

— Ты… что ты, Босуэлл⁈

Жаркая ненависть уже догорала в синих глазах, на одно мгновение король Шотландии увидал вблизи свою смерть.

— Прикажете позвать грумов, Ваше величество, чтобы они проводили вас ко сну? — церемонно и холодно осведомился лорд-адмирал.

Джеймс ослабело кивнул, не в силах молвить ни слова.

Проходя к дверям, прочь из кабинета, Хепберн, вымещая собственную досаду, пнул сапогом дремлющего Питкерна так, что тот слетел с сундука ему под ноги.

— Живо, — сказал он осоловевшему юноше, — грумов и джентльменов спальни! Его величество желает опочивать.

— Но, милорд! — возмутился грубостью Питкерн, привыкший к нежному обращению со стороны короля.

— Ваша милость, — резко поправил его Патрик, — и лорд-адмирал, штанов не подаю.

И вышел вон, не обращая внимания на возмущение виночерпия, и тем же вечером спешно покинул Эдинбург. Он направился в Долину и бежал от собственных дьяволов, и от того, что так и не стал убийцей. Судьба его не минует, ибо Хепберны и Стюарты — эта связь не первый век на крови, но он останется в Долине до тех пор, пока фортуна сама не вытащит его за волосы, словно Ахилла, туда, на север, туда, в столицу, туда, где он обретет свой рок.

— Ну? — спросил его лорд Рональд, с дозорным отрядом из Хермитейджа встретивший своего графа неподалеку от Джедбурга.

— Далеко мне до деда, — процедил тот сквозь зубы в ответ, пришпоривая коня.

Вскоре родные очертания трясин и топей заполонили взор Белокурого. Лиддел был уже студеным до дрожи, и в темной воде, словно осколки льдинок, касались коленей всадника быстрые ладони русалок. Когда-то, в давно минувшем детстве, он хотел жениться на одной из них, чтоб она пела песни, сидя на прибрежном камне… но мальчик, любивший старые легенды, вырос и отдал себя разбою и распутству полней, чем любой, небесной или земной, любви.

— Рон, — окликнул граф Хея, — флягу!

— А ты прикончил свою? — отозвался тот, перебросив требуемое. — Ночь сегодня промозглая, а до очага далеко — не торопился б ты так…

Не ответив, Белокурый вытащил зубами пробку, в два глотка нутро обожгло лучшее хантлейское виски, подарок Джорджа на прощанье… он пьянел, желая забыть свою позорную мягкотелость, как король пил для того, чтобы забыть одиночество. Фыркнул и всхрапнул осаженный жеребец, которому загубник впился в нежный рот — всадник спешился, кинул поводья Хэмишу МакГиллану, рванул у горла плащ и, скользя по липкой грязи берега, пошел к самой воде…

В спальне было темно, как у сатаны в заднице.

— Поди к черту, Хэмиш, я сам… — и отстранил слугу.

Лэрд Лиддесдейл только что изволил купаться в реке, что случалось с ним всякий раз, когда он был сильно пьян, и потому, когда он вернулся к себе, из одежды на графе были только сапоги, рубаха и тартан, повязанный ремнем на бедра на горский манер. Стянуть сапоги и рубаху было делом минуты, а тартан сполз сам, едва лишь Хепберн отстегнул пряжку и, откинув полог, лэрд рухнул на постель. Тут же вокруг него обвилась пара обнаженных девичьих рук и пара ног, весьма стройных — что не особенно его удивило, ибо, бывало, девчонки поджидали Патрика в спальне по собственной инициативе, перекупая друг у друга право лежать с лэрдом нынешней ночью. Когда он вызнал, что стал предметом торга, то стал запускать в спальню вперед себя Хэмиша МакГиллана, который зачищал постель его милости от наглых развратниц. Но сейчас лэрд Лиддесдейл был во хмелю, хотел женщину, даже не разбирая ее лица, и совершенно не хотел размышлять о том, как именно она здесь оказалась. Виски делало его каменным во всех смыслах, и для дам, привыкших к нежному обращению, он в таком виде представлял изрядную опасность. Совершенно уверенный, что с ним в постели одна из бойких девиц Хермитейджа, он тяжело навалился на нее, вдавив в перину, затем безо всякой ласки развел ей бедра пошире и оказался внутри в один мощный, грубый удар. Такое им обычно и нравилось, но эта, во-первых, оказалась тесна и узка, как ни одна из его прежних замковых подруг, а во-вторых, вместо восхищенного стона, дернулась под ним, вскрикнула и разрыдалась.