Книга Белокурый. Король холмов, страница 133 – Илона Якимова

Вся эта сцена воочию встала сейчас перед внутренним взором железного Джона. А теперь граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, уже восемнадцатилетний, отнюдь не тот непорочный агнец, уже убийца, рейдер и вождь рейдеров, король холмов, спрашивал его вновь о том же самом и ждал прямого ответа.

Джон Брихин не отвел глаз.

— Из сострадания? — переспросил он, внимательно следя за племянником. — Бог с тобой, откуда, ты думаешь, взялось бы во мне сострадание? И я никогда не лгал тебе, Патрик.

Но тот с упорством безумия отверг эту попытку примирения:

— Это не ответ.

— Какой же ответ ты хочешь от меня услыхать?

— Правду.

Брихин помолчал:

— Я не знаю правды. Покуда я еще жив. Никто не знает правды. Никто никогда не узнает правды, ибо оттуда возврата нет.

— Значит, все лгут… и книги — тоже лгут. И никто никогда не узнает… — Патрик Хепберн закрыл лицо руками, раскачиваясь на месте, — какая ложь… и какой невыносимый ужас!

— Чего же ты боишься?

— Исчезнуть, — синие глаза потемнели, расширились, утратили ясность и блеск. — Пропасть совсем, понимаете? Я не боюсь даже… этого вашего… ада, как одной мысли, что, когда померкнет сознание, меня вовсе не станет… не станет нигде… меня!

Он диковато взглянул на дядю:

— Я терплю боль. Не то, чтобы всегда — но я могу с ней справиться. Если там… просто пытка, одна долгая, невозможная пытка, то это даже ничего. Боль не даст мне забыть себя. Я не прошу рая — вы правы, мне там уже не место, но пусть хотя бы не пустота. Не тишина. Не забвение. Иисусе Святый, только не это!

Патрик перестал метаться на постели, выкрикивая обрывки фраз, еще раз посмотрел на Джона невидящими глазами и медленно опустился перед ним на колени, вытягивая из-за пазухи шнур нательного креста:

— Пожалуйста… я хочу — быть. Я хочу помнить. Разве это можно — потом просто вот так… исчезнуть⁈

Ясно было, что третьего графа Босуэлла надо вынимать из-за решетки любой ценой, ибо высока вероятность того, что он потеряет рассудок, если еще вменяем теперь. И с этой мыслью даже к несгибаемому цинику-епископу пришла острая дрожь по спине. Джон Хепберн не был сентиментален, и даже чувствительность убивал в себе долгие годы особым образом, но племянник стал ему дорог, а кроме того, невозможно было бы видеть его, молодого, сильного, красивого — но сломленного, во тьме безумия… это, с точки зрения Брихина, стало бы уж форменным оскорблением замысла Творца, каким бы там он ни был.

Железный Джон опустил руку на голову Патрика, губы его шевелились почти беззвучно, суровое лицо епископа было обращено к вечному небу, там, высоко, над сводами башни, выше каменного склепа темницы, глаза полузакрыты. Брихин молился с той горячностью, которая свойственна сердцам даже охладелым в минуты крайней тревоги, глубокого отчаяния. Он мог бы поклясться, что ощутил влагу на своей ладони, на лице Белокурого, но не взглянул вниз, пощадил молодого графа.

То была вторая молитва Джона Хепберна Брихина с просьбой за Патрика Хепберна Босуэлла. В третий раз он, и правда, станет читать по нем отходную — уже над мертвым, четверть века спустя.

— Ваш племянник может получить помилование, милорд Брихин… не говорю — получит, но…

Во имя пяти ран Христовых, он слышал эти слова столько раз, что ими можно было бы вымостить Королевскую милю от скалы до Сент-Джайлса! Но выслушал вновь ту же ложь с самым прочувствованным выражением лица. Джеймс Стюарт откинулся на спинку кресла, пальцы его уцепились за подлокотники так, что побелели ногти.