Книга Белокурый. Король холмов, страница 131 – Илона Якимова

— Дверь… — попросил он глухо, почти невнятно, — откройте дверь. Здесь темно, здесь очень темно, ваше преподобие…

Джон Хепберн сжал вслепую протянутую к нему руку, пояснил:

— Тут нельзя открыть двери, Патрик.

Джон Хепберн перевел дух — не только пришел в себя, но и узнал его, это больше, чем можно было ожидать. Рука Белокурого, скользя, прошлась по дядиному предплечью, плечу, лицу, снова упала на плед, сжалась в кулак.

— Нельзя… отчего же нельзя? Тогда хотя бы окно, — попросил он.

— Темно, потому что сейчас ночь, — объяснил ему епископ, как ребенку. — Скоро рассветет, и ты увидишь…

— Никогда не рассветет, — слабо возразил племянник, — вы не знаете, где я был.

— Слава Богу, ты пришел в себя, остальное неважно.

До конца жизни Босуэлл не терпел тьмы в незнакомых помещениях и наглухо закрытых дверей.

— Вы не знаете, где я был… — повторил он вновь и провалился в сон.

Оставив при нем Йана МакГиллана, Брихин и сам отправился в Босуэлл-Корт — выспаться за всю неделю. С того дня болезнь отступила, и граф пошел на поправку, но его душевное здоровье оставляло желать лучшего. Большую часть времени он пребывал в апатии, однако еще случались вспышки фамильного темперамента, тем более страшные, что почти полностью обессиливали его.

Когда епископ вновь вернулся в тюрьму на скале, то нашел племянника бледным и слабым, одетым в чистое, но сидящим на постели в излюбленной позе — спиной в стене, как если бы он всегда опасался удара сзади. Долгий и пронзительный взгляд впился в Брихина, едва тот вошел в камеру, а дальше прозвучал вопрос, который Белокурый хотел, но не успел задать Джону перед своей казнью — перед казнью, которой не было, которую заменила гибель Роберта:

— Расскажите мне про смерть, дядя… я убивал, но я не знаю, что это.

Экклезиаст не помог. Утруждая память, Босуэлл мог говорить кусками из Святого Писания, однако это не приносило ни покоя, ни смирения, ни умиротворения душе. Слова евангелистов словно бы текли поверх его разума, не затрагивая, не исцеляя бушующий на дне сознания хаос. Слишком много мертвых приходило к нему во снах, и этот вопрос вырвался изнутри сам собою.

Синие глаза блестели лихорадочно, возбужденно, как если бы приближался новый приступ горячки. Брихин отвечал ему спокойно и осторожно:

— Уничтожение нашего телесного образа. Тогда как бестелесная часть продолжает жить.

— Стало быть, вы все-таки верите? — лицо Белокурого исказила неуместная усмешка. — Или только из сострадания лжете мне сейчас?

Оба вспоминали при том разговор, состоявшийся каких-нибудь шесть лет назад. Еще не было ни тюрьмы в Эдинбурге, ни Приграничья с его острым и соленым запахом крови, ни придворной связавшей их интриги, ни даже подлинного духовного родства… был мальчик, очень одинокий по сути своей, и был молодой епископ, семьей присланный в Сент-Эндрюс за ним надзирать. И северное море в шторме билось о скалы внизу старого замка.

— Я хотел спросить вас…

— Спрашивай, — Джон Брихин поднял голову от бумаг на письменном столе. — Я же обещал тебе ответ на любой, самый неудобный вопрос.

— Я хотел бы знать, ваше преподобие, что вправду происходит, когда человек умирает.

Брихин немного помолчал, удивленный, но и обрадованный.

— Ну, этого вправду никто не знает, — отвечал он. — Хотя предположения различные имеются. Покуда сам не умрешь — не узнаешь доподлинно.