Книга Младший сын, страница 94 – Илона Якимова

— Ты не против? — спросил я его. — Наверняка ведь буду запинаться, а ты не встанешь уже, чтоб в ответ подшутить надо мной.

Он молчал.

— Прости меня. Я этого не хотел. Если бы не Флодден, я бы принял постриг в «Светоче Лотиана» — и пусть бы Уитсом сел в Брихине. У него получится лучше. Я ведь не могу смотреть на нее, чтобы не желать. И с этим… с твоим мальчиком. Я найду его и поставлю на ноги. Не лучше, чем мог бы сделать это ты, но уж не хуже, чем полусредние. Тем еще предстоит поставить на ноги себя самих. Я приду в миг, когда он будет больше всего нуждаться во мне. Он станет лучшим из Босуэллов и самым ярким. Как звезда, восходящая на Западе, как смерть сама, в которой ты пребываешь — в той яркости, и ты в нем воскреснешь прежде собственно воскресения. Мать хотела как лучше, а сделала как всегда. Не станем ее винить.

Кто бы послушал меня в тот час, решил бы, что я безумен. Но горе часто грешит безумием.

— Вскоре мы простимся, но после станем сражаться за тебя, Адам. Сражаться за всё твоё, что осталось беззащитным — за земли и за дитя. Так я вижу. Попроси там наших, чтоб помогли, потому что здесь сил явно недостаточно.

Я смотрел, смотрел, смотрел на него… на белое, словно восковое лицо, на сомкнутые веки, сизые губы, на приглаженную темную волну волос. Да, здесь больше ничего нет. Я говорю с камнем. Повернулся и, не оглядываясь, пошел к дверям. В конце концов, то, что мы говорим мертвым, мы всегда говорим только для себя, уже не для них.

Взялся за кольцо двери, толкнул ее, тяжелую, из черного дуба, с гербовой резьбой, шагнул за порог, затворяя…

Агнесс едва не сбила меня с ног, когда я обернулся. Занятый своими мыслями, я не слыхал шагов. Она явилась на лестнице, запыхавшись, со съехавшим к затылку чепцом, держащемся на одной булавке… она была в багровом. Хейлс не успел переодеться в траур. За спиной ее в отдалении маячила камеристка молодой вдовы, на лице Энн было написано глубокое негодование. Значит, всё знают. Должно быть, повидалась со старшей вдовой. И тут меня осенило… «Так на то с нею Господь», вон оно что! Агнесс вовсе не давала согласия на то, чтоб расстаться с сыном, ребенка у нее украли! Гнев, желчь и горечь поднимались во мне, ибо я был одной крови с теми, кто пожирал женщину, которую я люблю.

Она смотрела на меня с такими отвращением и ненавистью, словно хотела убрать с дороги единым взглядом, словно боялась замарать полу платья, находясь на узкой лестнице рядом со мной, словно желала, чтоб я провалился сквозь землю, освободив путь к тому, кто еще выслушает ее… и только я знал, что говорить ей там больше не с кем. Потому что его нет. Потому что теперь я за него.

А еще мне показалось, что тем взглядом она просила пощады.

Я заступил ей дорогу и сказал. Первое, что лежало на сердце — оно и вырвалось:

— Я не знал. А если бы и знал… мою мать не может остановить никто, если она что-то задумала. Скорей всего, мальчика увезли нынче ночью.

— Она опоила меня, старая ведьма! — никогда в жизни не слыхал я от своей кроткой невестки такого голоса.

Сердце билось где-то в висках, но сотрясало грудь. Я беседовал с ней!

— Вы недобро говорите о моей матери. Но я вам прощаю ради нашего общего горя.

И зачем я это сказал?

— Ради общего⁈ Деверь, да будет вам! Что вы знаете о моем горе? И что еще было в моей жизни, кроме Адама? — одно резкое движение оленьей матки в загоне, и чепец слетел, волна волос захлестнула ее шею и плечи, а у меня захватило дух от того, как кровь ударила в голову — и в чресла.