Книга Младший сын, страница 78 – Илона Якимова

— Кого ты хочешь убить? — спросил Хаальс меня следом за тем. — Ты бьешься насмерть. С собой или с Богом? Мы все под Ним, выбирай противника себе по силам.

И он валил меня в грязь раз за разом, а после я застирывал рукава и подол рясы от слизи осенних луж. В дождь и в вёдро наша жизнь начиналась заутреней, текла через мечевой бой, сворачивалась на страницу в скриптории и завершалась вечерней, чтоб в ранний час до восхода солнца опять вернуться к заутрене. Долгие дни моей жизни на границе — не только на шотландской границе, где я родился и вырос, но на границе между мирами — смерти и воскресения.

— Какое тебе дело до того, кто мой враг? Врагов велено прощать, — отвечал я, взмокший, пробуя отдышаться.

— Всех?

— Всех, кроме единственного Врага — это не в нашей власти, с ним только бороться, как борешься с собственной плотью. Но прочих…

— Ну, ты врага своего прости, что уж тут… раз оно так по заповедям положено… но крепко запомни, как его, подонка, зовут! Пригодится…

— На что? — спросил я, веселясь. — На что, Франц?

— Ну, чтоб было, что указать на могильном камне, — отвечал бывший ландскнехт, усмехаясь. — Негоже ведь оставлять воронам! Ибо прощать, мальчик мой, надлежит только посмертно. Но зато тогда уж — от чистой души.

Но я не мог убить своего врага, не мог и простить его.

Я даже не мог назвать врагом того, кто любил и звал меня обратно.

Первое письмо Йан МакГиллан привез на исходе августа, как раз когда зарядили дожди. Его сапоги, облепленные глиной, были по колено мокры, с плаща капало на изразцовый пол в покоях для посетителей.

«Если призвание твое таково, — писал Адам, — и решение таково, я не стану противиться, но знай, что твой дом по-прежнему в Хейлсе, и ты всегда найдешь тепло в моем сердце». Еще одна братская любовь, помимо отца Джейми. Я был богач! «Служение Господу — достойнейшая стезя, — продолжал старший брат, — однако едва ли тебе стоит выбирать путь затворничества. Давай подумаем про иное». Его слова смутили меня, попав в старую рану — желание быть таким, как все. Однако я подождал и второго письма. «Если ты все же решил принять постриг, мать желала бы повидаться с тобой». Что если попробовать? Мой норов следовало приручать, как дикую птицу, начиная с малого. Что, я подумал тогда, если, намахавшись с Францем, я исцелился? Быть может, я смогу увидеть Хейлс — и ее — без потери власти над собою, без гнева? Но для этого надо было просить позволения настоятеля.

— Мне надобно свидеться с родными, отец Джейми.

— Зачем же?

— Объяснить им.

— Для этого достаточно письма. Хотя и в нем нет нужды, говоря откровенно… Ты хочешь опять выйти в мир, чтоб убедиться, что он не для тебя?

Это было так точно, словно он видел меня насквозь.

— Что ж, иди… Уходя в прошлый раз на три дня, ты вернулся через полгода. Когда на сей раз ждать тебя обратно?

Поневоле я улыбнулся:

— Вы читаете в моем сердце, милорд настоятель?

— В иные времена это несложно. Так когда?

— Скорее, чем в прошлый раз.

— Почему ты думаешь, что я дозволю тебе…

— Потому же, почему вы не гоните безумного Франца и дозволяете ему деревянные клинки. Потому что я тоже болен.

— Соблазном мира. Как все. Что же, ступай! Подождем.

На этих словах он засыпал песком страницу, которую завершил, отложил ее в сторону.