Книга Младший сын, страница 77 – Илона Якимова

— Пойми ты, Джон, — пояснил он мне, изложив свою упорную страсть, — скверна не в самом мече. Меч, клинок — благороднейшее из созданий человечьих. Скверна всегда в человеке. Скверна в том, как гадко владеют им испорченные люди, опошляя высокое искусство фехтования. Тут и до греха, твоя правда, недалеко…

А поскольку Франц, грубо говоривший на нескольких языках, включавших и наш, был не особо хорош в каллиграфии, книга — она существовала не только в его воспаленной голове, но и на деле — писалась руками тех мальчишек монастырской школы, которых только мог он отловить после занятий, подкупая своим дневным пайком хлеба или эля. Книгу Франц желал на латыни, и тут ему подвернулся я.

Когда он брал клинок в руки, я понимал, что такое благословение Господне. Тут его сломанное тело начинало петь, танцевать, парить. Единственное, что было мне невдомек — как отец Джейми допустил его присутствие в монастыре, его ежедневные, умопомрачающие бои с собственной тенью, ибо партнера у Франца, конечно же, не было; но кто я такой, чтобы о сем спрашивать настоятеля? Мы сошлись. Глубокое благочестие соседствовало в нем с цинизмом старого рубаки, измаравшего душу свою всеми способами. От того, что он говорил о людях, хотелось истребить род людской в зародыше — или изрядную его часть. Слог посланий его святого тезки причудливо сходился с текстами руководств по фехтованию в назиданиях Франца Хаальса.

— Брат Лев, пиши. Не то есть истинная радость, когда противник упускает твое намерение. Не то есть истинная радость, когда противник пропускает твое касание. Не то есть истинная радость, когда клинок твой проходит ему за ребра… думая так, согрешишь перед Господом рассеянностью. Но истинная радость бить его снова, не останавливаясь, и когда он упал — снова бить, до тех пор, пока не прервется в нем дыхание, и торжествовать окончательно. Во владении собой, но не чужой жизнью… вот истинная радость!

— Зачем ты здесь, Франц, так далеко от дома?

— У меня нет дома, мальчик. Я здесь, дабы нести силу Господню.

Временами бывший ландскнехт казался мне помешанным, но не тогда, как брал клинок в руки. А вскоре он стал требовать и моего участия в отработке схем для книги, сам сделав два деревянных меча.

— Отец Джейми, это дозволено?

Настоятель уже минут пять стоял на лестнице, ведущей в его покои, взирая на наши чертежи сходок, сделанные на осенней грязи — баселард против бастарда, против двух бастардов, против одного и даги; брови его были сведены к переносице, но иного неудовольствия на челе я не видел.

— Что? А! — он покосился на меня, потом долго взглянул на Франца. — Неужели не ясно тебе, Джон, что он болен? Что мне взять с больного человека? Это утешает его исковерканную душу и никогда не выйдет за пределы обители. Пусть пишет.

Он не запретил. И Франц возложил свою длань на мою, неблагословенную, именем Господа, и это было хорошо.

Ибо я обрел опору гневу своему, выстроил первую арку моста.

— У тебя добрая рука! — было первым, что сказал мне Франц.

Еще бы, с моим-то крещением. Наконец я попал к фехтмастеру, который вдохнул в меня пламя боя — так поздно, на пятнадцатом году жизни, когда иные бойцы уже прославлены подвигами, а я намеревался сгинуть под капороном францисканца. И все же его слова были мёд.